– Мужики, подскажите, где тут дом Игнатьевой вдовы, – прервал их беседу Матвей.

– А, боярин, это тебе надо правее взять. Ее ж дом, почитай, с самого краю будет, – спокойно объяснил первый. – А то пошли с нами – мы тут решили еще погулять, когда другой раз доведется!

– Нет, благодарствую, – отклонил предложение Матвей. – Поутру вставать рано.

– Как знаешь, – мужики собрались идти дальше, но Матвей внезапно сообразил, что за чаркой мог бы и их еще расспросить.

– А что, зельем-то запаслись?

– Обижаешь, – второй мужик распахнул тулуп, показав припрятанный там небольшой жбан.

– Так это смотря на сколько глоток, – возразил Матвей. – Ладно, пойдемте, я угощаю. Коли что – неужто в селе у вас никто бражку не гонит?

– Опять обижаешь, – хмыкнул тот.

– Ну тогда веди.

Минувшие годы лихолетья привели к стиранию многих граней, столь строгих в старые годы. И слуги, сильно уменьшившиеся в числе, и бояре, порастерявшие свое богатство, частенько оказывались вместе и в походах, и в кабаках, и в одной заимке, и в крестьянской избе; простой мужик мог спасти боярина, который потом оказывался царем; да и самого царя избирали «всем миром», отчего царь казался многим почти равным и близким. Бояре меж собой, конечно, мерились родом и чинами, но, понимая, как сейчас они от мужиков зависят, спесь свою перед простым людом старались не показывать. Не все, конечно; и постепенно вспоминали старые обычаи и былое высокомерие, – но Плещеевы держали себя со своими людьми просто, и те, видно, тоже не смотрели на бояр как на высших, и в приглашении боярина выпить с ними не видели ничего странного. Тем более что и покойный Дмитрий Алексеевич не раз и не два на такие просьбы откликался.

Матвей, в свою очередь, тоже не усвоил в своей семье привычки чиниться и рядиться и отнесся к приглашению совершенно спокойно, тем более что имел тут и свою корысть.

Мужики собрались в крайней избе, душной и довольно темной, освещенной только несколькими лучинами в поставцах. Тут было человек шесть, считая двух сопровождающих Матвея. На дальнем конце стола Матвей заметил и старосту, виденного им утром, при разметке поля, а рядом с ним, на самом краю лавки, примостился и нищий Ванька. При появлении боярина все несколько напряглись, но вскоре выпитые чарки сняли все разногласия.

Матвей для приличия пригубливал чашу, поданную ему, но до дна не выпивал и внимательно прислушивался к разговорам.

Впрочем, в основном говорили о самом обыденном, лишь иногда поминая покойного и его похождения.

– А ведь Григорий Алексеевич, видно, брата любил? – спросил Матвей после очередного поминовения.

– Вишь как оно, – по-свойски обняв Матвея за плечи, стал объяснять сосед по лавке – первый из тех двоих, что привели его сюда. Матвей так и не удосужился узнать их имена. – У боярина-то своих сыновей нету и, видать, не будет. А потому наследником всей боярской вотчины должен был стать его брат. А он себе шею свернул.

– И что ж теперь?

– Да что б теперь ни было… Мы ведь с Митяем покойным были почти своими людьми. В хозяева его себе никто не прочил, но все надеялись, что коли он хозяином станет, то уж с ним мы как-нибудь договоримся. А теперь кто и скажет, кто на смену Григорию Алексеевичу придет?

– Верно, все достанется тому, кто замуж дочку его возьмет? – предположил Матвей.

– Ну не скажи, есть у них еще родня, которая на земли их родовые слетится, ежели, не дай Бог, с хозяином что случится. Он ведь у нас хозяин хороший, редко такого сыщешь. Все уж страшно боялись, как бы он не помер раньше брата. Вот Господь и не попустил… Грех такое говорить, но уж как есть…

– Да ясно, кому все достанется – Василию Ивановичу, чтоб ему пусто было! – вдруг довольно громко, хотя и заплетающимся языком, заявил нищий. – Уж этот-то с вас три шкуры драть будет. Хозяин крепкий, своей выгоды не упустит. – Он сплюнул на пол и резко выпил свою чарку до дна.

Сидевший подле Матвея мужик посмотрел в свою пустую чарку и обернулся к молодому боярину:

– Ты, помнится, обещался нас напоить?

– Держите, – Матвей выложил приготовленную серебряную копейку на стол. – А я уж, не взыщите, пойду просплюсь – с утра еще дел много.

Как ни странно, дом вдовы он нашел на сей раз довольно быстро, благо направление ему указали. Стараясь не шуметь, насколько это было возможно после выпитого, прошел к своей лавке и почти тут же уснул.

Проснулся он поздно, но никак не мог понять, спит или уже нет. В голове шумело – а за узким окошком в стене как будто вообще не было ничего. Пытаясь сообразить, в чем дело, он поднялся, выглянул в окно – и понял, что давешний приятель был прав: начался снегопад.

Снег шел невероятный, немыслимый: то петлял, то летел снизу вверх, то сыпал хлопьями, заваливая, кажется, все поднебесье. Сугробы поднимались прямо на глазах, росли, достигая уже верха невысоких плетней. Озеро все скрылось в белой пелене, и лес, и поле смешались, вобрав и растворив в себе деревню с людьми, лошадьми, коровами, курами – не осталось ничего, кроме белой пелены.

Вспомнив, что на улице стоит его конь, Матвей в ужасе бросился на двор. Дверь, как ни странно, легко открылась – ее еще не замело или хозяйка уже успела ее откопать. Однако под навесом коня Матвей не обнаружил.

Не зная, что подумать, в растерянности стоял он под летящими хлопьями снега, когда из пелены перед ним вынырнула хозяйка.

– Коня своего ищешь? Так его на двор к боярину забрали, – сообщила она. – Сказали, вроде бы ты давеча просил. А я сказала тебя не будить.

Матвей мысленно поблагодарил Григория Алексеевича за такую заботу и перевел взгляд на вдову:

– Который нынче час?

– Да уж к полудню близится, – отозвалась та.

– А снег давно идет?

– Поутру тихо было, а вот едва солнце встало – тут все и началось. Завьюжило так, что и на улицу не выйти.

Уехать сейчас, даже если бы Матвей хотел этого, все равно было невозможно. Дороги замело, и ему не только до своего коня не добраться, но и за околицу села не выбраться. И долго еще, пока не осядут сугробы и конь перестанет проваливаться в рыхлый снег, придется ему просидеть взаперти. Впрочем, заодно было время и подумать.

Вернувшись в дом, Матвей прилег на лавку и закрыл глаза. В голове прояснело после мороза и вьюги. Что причиною челобитной был Феофан, он уже не сомневался. Осталось понять, кто же ее все-таки написал. Поскольку все, виденные им, к Плещееву относились дружелюбно и уж скорее у него бы стали искать управы на Феофана, нежели писать царю. Так что все едино что-то не складывалось.

Он открыл глаза. За окном ничего не изменилось: сплошная белая пелена, только местами прерываемая серыми струями – там, где снег летел плотнее.

– Опять дверь завалит. Микитка, тебе откапывать! – услышал он голос хозяйки

– Пусть Ванька теперь копает, я уже утром разгребал! – отозвался старший ее сын.

– Он маленький, в снегу утонет! – возразила мать.

Дверь в избе, как во всех русских домах, была двойной: с улицы она вела в сени и открывалась внутрь – а вторая, из горницы, открывалась наружу, но не напротив первой – а под прямым углом. Так что если заваленную снегом внешнюю дверь открыть, в сени вваливался изрядный сугроб.

Пока Матвей лежал, размышляя, совместимо ли с боярской честью встать и предложить самому разгрести сугробы, в закрытые глаза ему ударило солнце. Снегопад кончился. Повсюду искрились наметенные белые горы, укрывавшие дома с головой.

Село сразу стало оживать. Застучали двери, заскрипели лопаты, люди стали выходить на улицу.

Матвей в сенях отобрал лопату у старшего Никитки, который безуспешно пытался ее всучить среднему Ванятке, и молча принялся откапывать дорожку к калитке. Плечи с наслаждением загудели от давно забытого напряжения, Матвей, не обделенный силой, быстро пробивался через сугробы, а оба мальчишки на него с завистью смотрели.

Завершив создание прохода, Матвей вручил им лопату со словами: