– Так все-таки, – боярин в упор смотрел на Матвея. – Я ведь знаю, чем нынче Михаил Борисович занимается, так что вряд ли ты просто с поклоном от него приехал. Никак, на меня кто-то из холопов нажаловался?

Матвей побагровел от усилий не выболтать причину своего приезда, но упорно молчал. Наконец Григорий Алексеевич пожалел его сам:

– Ладно, не хочешь говорить – не говори. Но перебирайся ко мне, все лучше, чем у вдовы Игната обитать.

– Мне там все-таки спокойнее будет, – выдохнул Матвей облегченно.

– Как знаешь. Но коли не говоришь, зачем пожаловал, – и помочь я тебе не смогу.

– Вот, разве что… – спохватился Матвей. – Позволь коня своего на твою конюшню поставить – ночи холодные, а он под навесом.

– Коня приводи, – разрешил хозяин. – Доброй ночи.

Поклонившись хозяину, Матвей направился в сени. Перед собой он вдруг разглядел управляющего, бредущего куда-то в нижние клети, и Матвей, разом вспомнив, что он тут делает, последовал за ним.

Тот спускался вниз, в подклеть, где размещались поварни. Крадучись, Матвей погрузился в темноту лестницы и не заметил стоящего у стены медного корыта, которое с грохотом опрокинулось и съехало вниз по лестнице.

Матвей замер, боясь дышать. Сейчас он уже клял себя за подобную глупость – в темноте идти за тем, кого он считал главным виновником. Однако все обошлось. Феофан остановился, покачал головой и, подняв корыто, понес его куда-то в складское помещение.

Не решившись дальше следовать за управляющим, Матвей пошел по лестнице дальше и оказался в поварне раньше него. Тут стояла полутемень, в неверном свете лучины с трудом можно было рассмотреть помещение. Печь, раскаленную от готовки, уже загасили, хотя от нее вовсю шло благодатное тепло.

– Ты когда посуду моешь, – поучала старая посудомойка молодую помощницу, – не три ее изо всех сил. Видишь, иная и серебром, и золотом покрытая – ты так всю позолоту сотрешь. Ты ее замочи в корыте – после завтрака так до обеда, от обеда до ужина, а с ужина хоть на всю ночь, – а потом пораньше приди, как готовить начинают, и спокойно тряпочкой всю протри, и на ней никаких следов не останется.

– Да, замочишь так – а ежели жирная была, потом жир с утра вязкий и противный будет! – возражала молодая.

– А ты жирную прежде того пучком сухой травы оботри да кипяточком ополосни, – наставляла старшая, одновременно показывая, как это делается.

В корыте перед ней виднелся десяток блюд и чаш, видимо оставшихся от поминок.

Управляющий возник откуда-то из боковой двери, неожиданно как для Матвея, так и для посудомоек. При его появлении обе женщины замолчали и посмотрели на управляющего с тоской.

– Матрена! – строго выговорил тот. – Ты почему никогда посуду на место не ставишь?

– Как же не ставлю? Всегда ставлю, – оправдываясь, заговорила старшая. – Все всегда в лари убираю!

– Так ты ее всю вперемешку убираешь! А надлежит в один ларь чаши, в другой блюда, отдельно серебро, отдельно лак, отдельно позолоту. А с меня хозяин спросит, где что лежит, – я и знать не буду, как ему ответить! Вот только что корыто в проходе нашел – что оно там делало? Все всегда на место надо ставить!

Наведя таким образом порядок, по его мнению, Феофан прошел дальше, а Матвей решил выйти наконец на свет.

– Вот всегда он так, – обиженно проворчала младшая, обращаясь не столько к старшей, сколько к Матвею. – Придет, поучит жизни… Уж лучше бы обругал да ударил, а то все время себя последней дурой чувствую.

– Э, не бери в голову, – махнула Матрена полотенцем. – Разные мужики бывают. Этот вот на порядке помешан. А тебе чего, барин? – спросила она так и стоявшего возле двери Матвея.

– Нет, ничего, – усмехнулся он, скрывая за усмешкой смущение. – Мудро ты говоришь, Матрена. Мужики разные бывают.

Дело продолжало проясняться. Правда, кто написал челобитную, понять Матвей пока не мог.

Он вышел в темноту. За воротами у церкви к нему пристал не виденный им ранее нищий – нестарый, но в рванье, обросший так, что лицо скрывалось в бороде почти целиком.

– Подай, боярин, на пропитание! – запричитал он жалобно.

Матвей стал шарить в кушаке, где держал деньги, в поисках серебряной копейки.

– А чего к боярину на двор не пошел? Там вроде всех угощали, – удивился он, не прекращая поисков.

Нищий внимательно следил за его руками:

– Так ить гонят меня со двора бояре-то! Всё, говорят, нечего тебе побираться, шел бы работать!

– Так и шел бы, коли силы есть!

– Да уж куда мне, – грустно махнул рукой нищий.

Матвей выловил копейку из кушака:

– Ну, коли правда на хлеб потратишь, а не пропьешь – тогда держи!

– Да ты уж дай, а я как-нибудь сам разберусь, что мне с ней делать! – нищий жадно потянулся к серебру.

При последних словах Матвей поспешно отдернул руку:

– Извини: коли на хлеб, то дам. А коли на выпивку в кабаке – так я лучше ее отдам тому, кому она нужнее!

Нищий жалобно запричитал, опускаясь на землю своими лохмотьями:

– Вот всегда так. Никто моей тоски понять не может!

– А что уж, коли на поминки придешь, не напоят тебя? – удивился Матвей.

– Напоят. Да с утра разбудят и в поле погонят, будто я им должен.

– А ты не должен?

– Вот ты послушай мой сказ, боярин, – нищий ловко на собственном заду подполз к Матвею поближе. – Жил да был добрый молодец Митяй – и лицом пригож, и делом хорош, и храбростью не обижен. И был у него верный боевой холоп Ванька, что за Митяем во все походы ходил, спину ему боронил от вражьих стрел, последним делился. Но любил Митяй погулять на широкую ногу. Никогда не жалел на пиры для друзей и знакомых ни серебра, ни золота. Так и прогулял все свое добро, и остался он с одним своим боевым холопом. А когда не осталось у него ни серебра, ни золота, пришли за ним долги его требовать, и никто – кто пил да ел на его пирах – не вступился за него и не помог. Хотели его самого за долги в холопы забрать, да негоже боярину в долговой яме сидеть! Ну и в последний раз выручил боевой холоп Ванька своего хозяина, за него в чужие холопы пошел за долги хозяйские. А вышел на волю – и нет уж его доброго хозяина… Да вот беда – никакому ремеслу, кроме войны, Ванька не обучен. А и ранен бывал раз сто, и в седле уж сидеть тяжко – да и негде, давно боевые кони проданы-проедены. И из лука, и из пищали стреливал важно – да где тот лук и та пищаль? И где ему пашню пахать?

– Так ты бы все-таки пошел к Григорию Алексеевичу, – проникнувшись рассказом нищего, еще раз предложил Матвей. – Он ведь и о брате своем позаботился – и слуг его верных не забудет!

– А вот тут есть еще одна побасенка, да я о ней говорить не хочу. Просто не совсем на волю вышел Ванька, а бежал от нового хозяина. А ныне новый этот хозяин в гостях у брата Митькиного обитает. И на глаза ему попадаться мне не с руки.

– Зачем же ты сюда пришел? – удивился Матвей.

– Да негоже было бы последний долг своему бывшему хозяину не отдать, – признался Ванька.

Матвей молча вручил ему копейку и так же молча пошел в сторону дома Игнатьевой вдовы. Но то и дело оглядывался на странного нищего, думая, может, все-таки стоило отвести его в клети Плещеева, чтобы его накормили.

Нищий стоял, подбрасывая на ладони копейку в свете, лившемся из светелки в левом крыле хором, выходящем на церковь, и потом, точно решился на что-то, двинулся во тьму. Матвей отвернулся – и понял, что заблудился.

Впотьмах, да еще и не глядя под ноги, он, как видно, взял слегка не в ту сторону и уже добрел до берега озера, а ночлега своего не нашел. По счастью, тут же, возле берега, он нагнал двоих прежде виденных им мужиков – тех, что повествовали ему о покойном после церкви. У них и сейчас шла степенная беседа.

– Похолодало как, – жаловался первый, ежась и кутаясь в накидку. – Не иначе, снег выпадет.

– Снег уж нынешней осенью десять раз шел! – возразил второй. – И безо всякого мороза. Как выпадет, так и растает.

– Нет, тут, чую, будет снегопад – настоящий, добротный…