– Ну, что поделать, мир так устроен, – покачал головой Василий Иванович. – Не нам против воли Божией идти.
– А причем тут Его воля? Волей Божией люди часто прикрывают волю собственную. Не зря Христос фарисеев обличал – они тоже лицемерно на волю Бога ссылались, а сами творили что пожелают. Коли тебе совесть позволяет соседа объедать – можешь пировать; а разорился сосед – к другому пойдешь. Но дело-то не в нем… Можно трудиться в поте лица и с трудом себя кормить, а можно еще и с ближним делиться…
– Что-то я тебя не пойму, – остановил его Василий Иванович. – Так что же, значит, правильно, что один трудится – и голодает, а другой, стало быть, ничего не делает – и жирует?
– Просто ты не на то смотришь. Даже коли ты возделал поле, посадил зерно – может ростки побить град, может мороз в конце весны погубить посевы, или сгниют они от обильных дождей, или сгорят от засухи. Но коли ты не возделал поле и не посадил зерна, то урожая уж точно не будет. Коли ты пошел на охоту – не всегда вернешься с добычей. Но коли не пошел – добычи точно не будет. В общем, даже коли все правильно сделал – остается молиться да надеяться на милость божию. Но уж коли ничего не сделал – то и молитва не поможет.
– Ну и почему же мир устроен так несправедливо, что даже коли все делаешь как надо, – все равно плодов можешь не дождаться?
– Разве тут несправедливость? А в чем, ты думаешь, главная заповедь Божия? В том, чтобы люди любили друг друга и помогали друг другу! Коли никто ничего не делает да ждут помощи от Бога – как они и помогут ближнему своему? Чем помогут? Не они – Бог их спасать тогда должен. Коли у всех все хорошо – так на что и помогать? А вот ежели сегодня тебе помощь нужна, завтра ему – то так и учатся жить в мире и согласии, сегодня тебе помогут, завтра ты; а коли ты не помог – то и сам помощи можешь не дождаться. В том душа человеческая и воспитывается. Охотиться, детей растить и даже дома строить – и звери могут. Бобры в хатках живут, плотины строят; птицы детей своих учат летать. Но ближнему своему – а порой и дальнему, кого в глаза никогда не видел – коли беда у него, только человек помочь может. Вот и выходит, что мудрость Божия в том великая, что не у всех все плохо и не у всех все хорошо. Но каждый учится и помогать – и принимать помощь.
– Так ведь не каждый, у кого хорошо, помогать стремится.
– Да. Иные вон, как в немецких землях, полагают, что ежели у кого все плохо – так тому, стало быть, Бог судил, и должен он мучиться, а помогать ему – нарушать волю Божию; а коли у кого все хорошо – так он избранный Богом, и суждено ему и тут все иметь, и в ином мире. Но, конечно, неправы они. Ибо коли бы Бог захотел – так всех бы наделил всем. Но главное в человеке – его душа, а не то, сколь велико у него поле. А потому и дается одним больше, другим меньше, дабы те, кому дано больше, помогали бы тем, кому дано меньше, а потом, глядишь, и наоборот, тем помогать придется. И как знать? Быть может, и брат мой погиб, чтобы мы могли задуматься о том, для чего живем и кому помогаем…
Хозяин привлекал к себе неким внутренним благородством, сквозившим в его словах, в его движениях. Он принадлежал к тому ныне вымирающему разряду бояр – более всего их повыбило в Смуту, – о которых князь Дмитрий Иванович говорил: «Вы – хозяева земли Русской», те, кто и в самом деле считал себя оплотом жизни, отвечал за все, что творилось на его земле; к таким обращался и Сильвестр, наставляя, как в хозяйстве все должно быть налажено и какую ответственность перед Богом несет глава дома. Мог, конечно, и поучить плетьми сильно непослушных, но все ссоры и споры старался разбирать по справедливости.
Род Плещеевых был известен с давних пор, восходя к Федору Бяконту, боярину прадеда Дмитрия Ивановича, Данилы Александровича, первого московского князя. Из его рода происходил и митрополит Алексий, с кем московские князья связывали свое возвышение. Но с тех времен род размножился и расселился, и можно было среди его представителей найти и крайне богатых – и крайне бедных, и людей весьма благородных, блюдущих честь своего рода, – и людей опустившихся, готовых на самые разные дела, чтобы поправить свое состояние. В Смуту представители этого рода воевали и за Самозванца, и за Шуйского, а некоторые успели побывать на всех сторонах. Но Григорий Алексеевич принадлежал к той ветке, что о чести своей всегда заботилась.
Брат его двоюродный Василий Иванович Плещеев таких теплых чувств не вызывал; впрочем, он и представлялся Матвею каким-то более скрытным или, напротив, более обыкновенным. Рассуждал он так, как судило девять из десяти известных Матвею бояр; то ссылался на волю Божию, то начинал рассуждать о своих выгодах и корысти.
– Что ни говори, а брат твой вовремя умер, не успел, кроме своего имения, еще и твое по ветру пустить, – говорил он, качая головой. – Он ведь, ты думаешь, из любви к тебе заместо тебя в походы ходил? Нравилось ему у царского двора в близости обитать, нарядами щеголяя. А жизнь близ царя дорого стоит. Вот его мужики и разорялись, когда он их поборами обирал, да и разбегались кто куда.
– Ну, бежали они прежде всего ко мне, – усмехнулся Григорий Алексеевич. – Так что я тогда Митьке благодарен быть должен.
– А принимать чужих беглых холопов – добро ли? – прищурился Василий Иванович.
– Так они не от хорошей жизни бежали! – возразил хозяин.
– Что ж, по-твоему, коли украл не от жадности, а от того, что есть нечего, – это уж и не воровство вовсе?
– Воровство оно всегда воровство, конечно, – огладил бороду Григорий Алексеевич. – Но тут вот какое удивительное дело. Как будто бы славы и позора всегда вместе поровну. Вот коли всем хорошо живется – тут блюсти заповеди Божии да слово свое держать вроде бы заслуги особой нет. А вот нарушить – позору не оберешься. И в самые голодные годы найдутся такие, что скорее от голода умрут, а на татьбу не пойдут. Но чем труднее живется – тем меньше таких, кто удержат себя от соблазна. Но тем больше почета таким – однако ж тем, кто себя не сдержал, меньше позора. А потому осуждать тех, кто бежал от негодного хозяина да семью свою спасал, я не буду. Тут явно вина все ж таки брата моего, а не его холопов.
Матвей внимательно вслушивался в его разговор с двоюродным братом, но то и дело ловил взгляды с другого края: по левую руку от хозяина и хозяйки сидела их дочь, девица лет шестнадцати. На ней уже не было темного платка, закрывавшего ее в церкви почти до глаз, но наряд ее все равно был строгим. Замечая ее взгляды, Матвей почему-то начинал неудержимо краснеть, но, когда сам пытался посмотреть в ту сторону, девица тут же отворачивалась, хотя по поднимающейся по ее лицу краске можно было догадаться, что и она заметила, что он на нее смотрит. Матвей стал приглядываться более скрытно и сумел рассмотреть круглые нежные щечки, большие голубые глаза и русые волосы в тугой косе. Он так увлекся, что даже не заметил, когда к нему обратился Григорий Алексеевич.
– Давно ли ты, Матвей Васильевич, у Шеина служишь?
– Что? – Матвей поспешно отвел глаза от хозяевой дочки в тарелку, потом взглянул на самого хозяина. – Нет, меньше года.
– И как тебе служба?
– Да ничего, – пожал плечами Матвей.
Хвалиться успехами не хотелось, но и прибедняться, рассказывая, как он мало успел сделать, тоже ему казалось недостойным.
– Тоже, небось, о службе воинской помышляешь, а не приказной? – вмешался Василий Иванович. – В поле разгуляться, татарам да ляхам показать, где раки зимуют?
Матвей усмехнулся, вспомнив их разговор с князем Волынским. Пожалуй, да – скакать впереди дружины своей было бы почетнее, нежели челобитные в приказе разбирать.
– Да ведь службу везде служить надо, – ответил вслух. – И нельзя каждый год войну воевать. Люду и военному, и мирному передышка нужна.
– Верно рассуждаешь, – похвалил хозяин.
Сидели долго, и только глубокой ночью гости начали расходиться. Василий Иванович ушел спать в отведенные ему покои. Собрался идти и Матвей, но Григорий Алексеевич удержал его.
