– А тот разбойник, между прочим, – добавил Хилков, – оказался очень хорошим человеком. И нас спас, и сам порядок смог навести.

– Хорошие вам разбойники попадаются! Так ты не ответил мне, – напомнил Федор Васильевич, поворачиваясь вновь к Матвею, – что же делать с теми, кто не подчиняется? Кому глубоко все равно, что ему говорят, кто ему говорит, и кто считает себя, любимого, главным человеком во всем мире и ради своих забот и увлечений готов кого угодно убить, зарезать?

– Разве такие люди есть? – удивился Матвей.

– Разные люди есть на свете, – со вздохом отвечал воевода. – Каждый человек склонен себя оправдывать. Даже когда он заповеди нарушает – он ведь не со зла, просто у него выхода другого нет! Вот как же не украсть, если ему есть нечего? А если тот не отдает и сопротивляется – ну как не отнять силой? А коли тот руку поднял – то что же и не убить? Оно вроде как одно за одно, да в итоге душегубства и получаются.

– Так и за что же их наказывать?

– А как ты еще объяснишь человеку, что кроме него в мире и другие люди живут?

– Словами, – ответил Матвей.

– Словами… – усмехнулся Федор Васильевич. – Да ведь слова-то все умеют правильные говорить. Ты ему скажи – он с тобой согласится: верно говоришь, праведно, надо делиться с нуждающимися, надо защищать слабых. Да ведь я сам слабый, это меня надо защищать, это со мной делиться! А уж я в меру своего разумения других заставлю со мной поделиться и прикрыть меня своим телом, чтобы другого за меня убили. И вот так и получается: коли этот человек рожден крестьянином – так становится разбойником; коли купцом – так мошенником и вором; а уж коли боярином – то тут его слугам и соседям не позавидуешь… Он будет брать и отнимать, пока не найдется кто-то, кто поставит ему заслон. Для того ваш Особый сыск и создан государем. Чтобы хоть кто-то окоротил зарвавшихся, кем бы они ни были. Что же ты тут видишь неправильного?

– Но откуда они берутся, люди такие? Разве все рождаются не с Божьей искрой?

Волынский пожал плечами:

– Так ведь это в воле человека, раздуть ту искру или погасить. И все начинается с оправдания себя. Когда начинаешь себе позволять слишком много. А кто уж уследит, что себе человек позволяет? Вроде бы устал – не хочу встать… Ну поваляюсь день в постели – что случится? И иногда вроде бы и правда нужно отдохнуть. Но если отдыхаешь без меры – лентяй получается. Вроде бы не голоден, да вдруг завтра еды не найду – дай наемся сейчас. Пусть кто-то другой страдает. И как оценить, кому больше надо, кому меньше? Ну вот и подают челобитные царю и царским людям – чтобы те разобрали, как оно по правде должно быть. Всегда третий нужен, чтобы разобраться. Может, конечно, и справедливо один другого по щекам бьет – может, первый подлец какой или вор, украл чего у второго. А может, и просто что-то не понравилось второму, и волю он себе дал. И окоротить в этом случае второго – ему же пользу принести! Может, еще одумается да начнет за собой следить.

– Но ведь он начнет только из страха наказания, – разочарованно протянул Матвей. – Где же тут воля Божия?

– А вот тут уж мы точно ничего поделать не можем, – вздохнул Волынский. – Удержать того, кто творит несправедливость, да по-хорошему заставить на своей шкуре прочувствовать, что он другому учинил – это можно. Но влезть к нему в душу да разобраться, почему он перестал творить зло – из страха ли, или понял что-нибудь, – это не в нашей власти.

– Ну и что за радость жить в государстве, где все праведные из страха? – Матвей поднял на князя грустные глаза.

– А ты как бы хотел – чтобы все от рождения были праведниками? Ну и смысл тогда и Христовой жертвы, и наказания посмертного? Ежели всем на роду написано либо спастись, либо погибнуть? Всякое деяние имеет смысл, если можно поступить и по-другому. А коли выбора нет – то какой и спрос? Вот коли ты можешь сотворить зло, но удерживаешь себя от этого – вот тут тебе хвала. А не желаешь удержать – тут тебе наказание. А коли ты и не можешь зла сотворить – где тут твоя заслуга?

– Но коли наказание он уже получил в этом мире – в грядущем с него спросу тогда быть уже не должно, – возразил Матвей. – Нельзя же дважды за одну вину наказывать!

– Как там и за что в грядущем с него спросят – про то мы не ведаем. А наказываем, чтобы исправился он да задумался, а не ради искупления его вины. А то многие так мыслят: ну пострадал, так и все, дальше можно то же творить. Да и в нашем мире жить праведно из страха грядущего наказания – считаешь, лучше, чем из страха наказания человеческого? Я так думаю, человек не должен грешить не потому, что свою душу погубит, – а потому, что другим людям он зло учиняет! Ведь как сказано: «Все, что сделали вы одному из малых сих, вы Мне сделали». Вот коли научишься чужую боль чувствовать, считать людей, живущих в одной с тобой земле, как нечто единое с тобой целое, единую душу Божью – вот тогда душа твоя и станет истинно человеческой. Достойной царства Божьего. А до той поры… – князь махнул рукой. – Вот и получается, – продолжал он, помолчав, – что человек сам свою душу складывает. Своими деяниями. И судить его будут за то – к чему стремился, что из себя сделал. Не важно, великий человек или малый. Но коли помогал другим, коли останавливал несправедливость – за то и награда будет. А возомнил себя пупом земли – так и наказание положено. Хотя, коли бы я сам был Творцом – да простится мне такое святотатство, – он усмехнулся лукаво, – я бы дал людям в виде наказания или награды – возможность на себе испытать плоды их деяний. И коли прожил праведно – получи плоды из собственной руки. А нет – ну и испытай то, что с другими творил, на своей шкуре…

Матвей покачал головой, не до конца убежденный, но они подъехали к месту привала, и разговор прервался.

Вязьма – небольшой опрятный городок, чистый, ухоженный – с давних пор находился почти в самом средоточии борьбы самых разных сил. Через него прокатывались рати Ольгерда, идущие на Москву, и рати Ивана Калиты и Василия Третьего, идущие на Смоленск; неподалеку, к северо-западу от города, разыгралась печальная битва под Клушино, погубившая царя Василия Четвертого, – а примерно на таком же расстоянии к юго-западу было памятное Стояние на Угре, спасшее царя Ивана Третьего.

Однако саму Вязьму бури, бушевавшие вокруг нее, казалось, не задевали вовсе. После Клушинской битвы тут ненадолго воцарились поляки, но после освобождения Москвы без сопротивления уступили ее подошедшему Пожарскому. Жизнь в городе текла спокойно и неторопливо, даже шайки, свирепствовавшие под Смоленском и Калугой, сюда не захаживали; и потому гибель воеводы, да еще, говорят, не просто гибель, а убийство – было событием небывалым.

Князь Федор Васильевич Волынский, едва разместившись в хоромах вяземского воеводы, тут же отправил приглашения всем окрестным боярам и дворянам явиться для знакомства. Помощникам же Шеина предоставил полную свободу действий.

Иван Хилков, как заметил Матвей, при князе несколько робел и старался во всем с ним соглашаться. Но, получив право действовать по своему усмотрению, тут же развил бурную деятельность – должно быть, боялся ударить в грязь лицом. Он самолично обошел всех обитателей воеводских хором, опросил, кто что знал, что с воеводой случилось и когда.

Правда, по словам разных людей выходило по-разному.

Так, стряпуха на поварне рассказывала Ивану, какой ее погибший хозяин был добрый, ласковый, обходительный, никому дурного слова не скажет, и мужики, и купцы, и бояре его любили и уважали. Конюх Тихон соглашался, что хозяина уважали, но говорил, что, напротив, человек тот был строгим, спуску никому не давал, за что и порешили его.

Но самым странным было то, что и о самой гибели воеводы говорили совершенно разное. Постельничий уверял, что хозяина принесли из лесу, куда он отправился на охоту, с проломленной головой. Конюх же, напротив, говорил, что хозяина нашли мертвым в изложне.