– Ты, стало быть, бояр в Смуте винишь? – насупился Хилков.

– А кого еще винить – холопов да смердов? Коли бояре свой долг забывают, земля и разваливается. Ибо кто тогда решит, что ей нужно, а что нет? Вот и не сыщется никого, кто бы храмы строил, деревянные или каменные – это уж не важно, когда земля в запустении…

– Так ведь каждый свой долг исполнять должен, – произнес Хилков несколько растерянно.

– Да; но коли холоп своего долга не исполнит, выпорют его на конюшне, и всех делов. Коли дьяк какой к своей выгоде будет дела поворачивать вместо исполнения долга – выпорют на площади да лишат права заниматься делами. А на боярина кто управу найдет?

– Так бояре-то как могут не о благе земли думать? – удивился Хилков. – Их земля кормит и поит; мы, коли своим хозяйством заниматься не будем, крестьян по миру пустим, сами лапу сосать, как медведи, начнем!

– Однако ж случалось и такое, что боярин землю свою и разорял, и продавал; и не только простые люди искали себе места получше, но и бояре в иные земли подавались за счастьем, – горестно возразил купец, взглянув на Матвея.

– Я могу понять беглеца, – произнес тот, – коли дома ему смерть грозит. Тогда, ежели и убежал он – осуждать не могу. Вон, в голод сколько народу на юг да в Литву подалось – не думаю, что надо было им остаться и голодную смерть принять в родной земле.

– Это коли не родовитые да честь рода не берегущие, – заметил Хилков. – А тому, кто о чести своей да рода своего заботится, лучше погибнуть, а не бежать от смерти.

– Тут тоже смотря какая смерть тебе грозит, – не согласился Матвей. – Одно дело – смерть в бою. А другое – если по навету завистника или просто царю не угодил. Тут ведь не просто смерть, тут еще и позор будет. Потому как ежели не очернят тебя как злодея, то вроде бы и казнить не за что?

– Погоди, – прервал его Хилков. – Ты хочешь сказать, что князь Курбский правильно сделал, что сбежал?

– Ты сам погоди и меня на слове не лови, – повернулся к нему Матвей. – Курбский не из последних людей в царстве был, и на Казань одним из первых воевод ходил. – Матвей мог свободно о том рассуждать, ибо всякого молодого боярина подробно обучали истории деяний как его предков, так и других боярских родов. – Чтобы такому бросить все и бежать – наверное, нужно, чтобы и угроза была немалой. Я не знаю, что там ему грозило, но, если правда собирались его казнить, я его осуждать не могу. Не знаю, как я бы поступил. Но вот когда он про землю свою разные небылицы сочинять начал, да еще и врагов на своих сородичей повел – вот это уже однозначно измена. Одно дело – свою жизнь спасать, другое – нести горе и разорение своей земле.

– А я бы все одно не побежал, – упрямо заметил Хилков. – Ежели верно служил царю – так за что казнить? А коли были грехи – так бегство только следствие грехов, а значит, и все остальное – такое же неправедное, и прощать его не стоит.

– Царь все-таки не Бог, – сосредоточенно возразил Матвей. – Царь может казнить, может наградить, но от старости, от болезни он ни себя, ни других защитить не может. И в душу другому заглянуть не каждому, даже царю, дано. Очернят перед ним кого-нибудь, кто верно ему служил, – и прикажет царь его казнить. Потом выяснится, что ложь это, да только голову назад не пришьешь! А не было бы наветов напрасных – мы бы с тобой по всей земле не носились, выясняя, где правда, а где ложь.

– А вы с чем едете? – полюбопытствовал купец.

Матвей хотел ответить, но Хилков опередил его:

– А едем мы по делам государевым, и не со всяким о том говорить можем.

– Так я мог бы и помочь чем, – предложил купец. – Я ведь сам из Костромы, по Волге всю жизнь катался – что вверх, что вниз: вверх до Твери и дальше до Новгорода, вниз до Астрахани.

– Сейчас, я так понимаю, идешь из Твери? – уточнил Хилков.

– Из Углича, – ответил купец. – Пытаемся со свеями старый торг вернуть, да они после войны не больно охочи торговать с нами.

– Ты скажи, как тебя зовут да где в Костроме тебя сыскать, и мы, коли помощь твоя понадобится, тебя сами найдем, – сказал Хилков.

Выяснилось, что зовут купца Василием, сыном Тимофея, прозванием Тарасов, а дом его в двух шагах от Волги, на самом берегу, коли идти с запада, то четвертый с краю.

– Что ж ты, живешь у самой реки, а товары возишь возами, а не ладьями? – удивился Хилков.

– До своей ладьи я еще не дорос, – признался купец. – Ладья подороже будет десятка телег, да и набирать на нее людей надо опытных в ладейном деле, а они тоже цену заламывают немалую.

– Можно вскладчину, – предложил Матвей.

– А вот складчину я уже перерос, – возразил Тарасов. – Так что, может, на возах дольше и неудобнее, зато дешевле.

– А не уедешь ты куда опять по торговой надобности? – спросил Хилков недоверчиво.

Купец отмахнулся:

– Куда уж я теперь поеду? Скоро заладят дожди, дороги развезет, так что до санного пути буду дома сидеть, в своем городе торг вести.

– Вот ты в разных землях бывал – не встречал умельца, у которого был бы дар дороги строить, такие, чтобы дождем не размывало? – с ехидством спросил Хилков.

– Или ковры-самолеты делать? – добавил Матвей.

– Чего не встречал, того не встречал, – с грустью признал купец.

Лес отодвинулся от болота, появилась узкая полоса луга, и бояре, простившись с купцом, отвязали коней и помчались в обход обоза вперед, к угадываемому впереди по колокольному звону церквей городу.

– Михаил Борисович верно сказал – не стоит нам к воеводе ехать, – заметил Хилков. – Коли мы на него управу ищем, сперва надо выяснить, что да как.

– Но хотя бы нам надо узнать про того, кто челобитную написал! – возразил Матвей.

– И это нам придется без помощи воеводы сделать.

Матвей задумался:

– Тогда сперва заедем в монастырь?

– Поехали, – согласился Иван. – Только помни, о чем просил Шеин: обо всех делах молчок.

Монастырь, воздвигнутый в честь праздника Святой Троицы – как и памятная обитель преподобного Сергия, – раскинулся на берегу Волги неподалеку от города, как раз по дороге для них. Издалека виднелись белокаменные строения – храм Троицы, стены и башни, местами еще хранившие следы осады в годы Смуты. Как заведено было в монастырях, путников приняли, приютили и отвели место в странноприимном доме недалеко от ворот.

Они расположились в тесной комнате с двумя лавками вместо лож, без стола, без посуды – в общем, только ночь переночевать. Впрочем, Ивана это не взволновало. Бросив шапку на лавку, он задумчиво прошелся по узкой комнате.

– Ну? Как будем искать мастера?

– Спросим. Должны в монастыре знать, где у них искусник по золоту проживает.

– Но как мы объясним самому мастеру, зачем он нам понадобился?

– Я о том всю дорогу думал, – обрадованно ответил Матвей, вытаскивая из ворота рубахи нательный крестик. – Вот смотри: крест у меня дорогой, от деда достался. А ношу я его на тонкой веревке. Мне предлагали цепочку сделать, да я отказался – шею натирает. Но ежели мы придем к мастеру и попросим цепочку сделать, думаю, он ничего не заподозрит. Да и расспросы, где его найти, тоже будут понятными.

Иван внимательно рассмотрел крест: тот и вправду был тонкой, изящной работы, с внутренним узором, без распятия – в старину еще хранилась традиция не изображать Спасителя на кресте.

– Да, думаю, можно попробовать. А когда согласимся – ты цепочку так и купишь?

– Поглядим. Придется – так и куплю, что ж делать.

На монастырском подворье им довольно быстро сказали, где искать золотых дел мастера. Жил он на отшибе, один, только один хлопец был у него на побегушках.

Мастер оказался пожилым морщинистым человеком с длинной седой бородой и совершенно лысой головой. Друзья нашли его в полутемной комнате, освещенной лучиной, сидящим за длинным столом, заваленным всевозможными орудиями его труда.

Звали мастера Прокопом, Ивановым сыном, прозванием Остроглаз. Сейчас, правда, по его словам, глаза у него были уже не те, что в молодости – а в молодости-то он глаз у мухи, сидящей на верхушке дерева, мог рассмотреть. Когда Матвей протянул ему крестик, Прокоп внимательно принялся его изучать, рассматривал со всех сторон, потом достал из ящика бережно спрятанное стекло, отлитое в виде чечевицы, и посмотрел на ушко крестика через него.