– А ведь ты верно говоришь, – согласился Хилков. – Вот ведь и воевода ваш – ради какой-то там застежки человека в застенок посадил.

– Там не в застежке дело, а в правде, – вступил Матвей. – Ты, конечно, прав, – кивнул он охотнику, – божья душа превыше всякой вещи. Да только от несправедливости, от обиды – этой самой душе и умаление происходит. Коли по правде живешь – страшиться нечего. Да только не всякий это сумеет…

Проснулись они на рассвете, закоченев от холода, – все ветки и листья под ними не спасали от ночной изморози, тянувшейся от земли. Почти бегом вскочили, уничтожили остатки куропатки, на ходу умылись из ручья и поспешили в обратный путь, надеясь согреться в дороге.

Никита увел их накануне весьма далеко; правда, оказалось, что как раз до монастыря оттуда ближе, чем до города. Миновав еще несколько болот и ручьев, они подошли к монастырю, когда там уже давно звонили к обедне.

Хилков поспешил к мастеру, однако оказалось, что на рассвете он сел на повозку и отбыл в купеческом обозе куда-то на запад.

Иван стоял в растерянности посреди комнаты мастера. Тут было пусто – вывезли все, что напоминало о работе Прокопа.

– Видно, не будет тебе цепочки для креста, – наконец выдавил Иван.

– И никто не знает, куда он уехал? – удивился Матвей. – Когда мы у него были, он вроде бы уезжать не собирался. Как обедня закончится, надо бы вновь с настоятелем переговорить, все-таки жил мастер в монастыре, под его доглядом – кто и может знать, так это он.

Хилков поморщился:

– Опять обедать засадит.

– А вот я бы не отказался. Но, боюсь, сейчас нас встретят менее радостно.

Настоятель на самом деле, казалось, был очень удивлен, увидев их на выходе из храма.

– Почто на службу не пришли, за стенами храма стояли? – спросил с упреком.

– Прости, отче, опоздали мы. Хотели с тобой о мирских делах потолковать, – держа шапку в руках, попросил Хилков. – Не ведаешь, куда уехал Прокоп Остроглаз, что при братии твоей золотых дел мастером работал?

– Остроглаз? Да его вроде бы воевода собирался в Москву отправить…

– Воевода? Василий Петрович? – уточнил Хилков тем же голосом, каким давеча сам игумен просил передать воеводе поклон.

Настоятель посмотрел на него с упреком:

– Да, юноша. Коли и есть промеж нас с воеводой какие разногласия, да ведь в любой семье даже, бывает, ссорятся люди. Но я его как человека уважаю. Он не пытается просто выполнить то, что положено. Он о земле своей думает. Так что выходит, мы с ним одно дело делаем.

– Почему? – искренне удивился Иван.

– Священник заботится о душах человеческих, боярин – о земле своей, – охотно объяснил настоятель. – Думают о разном, но одно без другого быть не может: люди живут на земле, и земля без людей мертва. Но всегда понимать надо, что для тебя главное. Не закон! Закон что? Правило, чтобы порядок на земле был. Но коли по закону земля погибнуть должна – нет места такому закону!

– Что ж, любой по своему разумению установленный порядок нарушать может? – нахмурился Иван.

– Ты на меня брови не хмурь, – возвысил голос настоятель. – Просто понимать надо, что истинно важно, а чем и поступиться можно. А коли истинную святыню в душе своей держишь, все остальное – суета, и пропустить ее мимо себя можно, не замутив душу свою…

– Пожалуй, ты и прав, – склонил голову Иван. – Коли где вы от правил и отступили, на то закрыть глаза можно. Коли душу человеческую при том не погубили. Верно я рассуждаю?

– Верно. Вот и ступай. – И настоятель широким шагом направился к своим покоям.

Хилков в удивлении смотрел ему вслед.

– Кажется, нет у нас выхода, кроме как к воеводе на поклон идти, – заметил Матвей.

– И что мы ему скажем?

– Для начала спросим, почто он за нами давеча гонялся. А когда ответит, решим, что ему рассказать.

– Ну и скажет он тебе, что не нас ловил, а каких-нибудь бродяг, о которых ему донесли.

– Тем лучше! Тогда потребуем отпустить Потапа, отца Никиты, вернуть ему застежку, извиниться и забыть обиды.

– Застежку эту он давно продал иноземцам, да и самого мастера. Так я это понимаю, – печально произнес Хилков. – Я думаю, купец какой к нему пришел, увидел чудо дивное, восхитился и захотел купить. А потом выяснили, что и мастер тут обитает, вот и решили его сманить. И ни в какую Москву мастер не поехал.

– Ну а что, ежели кто-то самому воеводе пыль в глаза пускает? Ежели ему говорят то, чего нет, чтобы он спал спокойно, а за его спиной свои дела проворачивают? Сказали, что отправят в Москву, – а сами к немцам повезли?

– Нет, – покачал головой Иван. – Не может быть все придумано.

– Почему?

– Ну, во‑первых, выдумать совсем из ничего весьма сложно. Но даже если выдумать: а вдруг всплывет, что солгал, – кто виноват окажется? Никакой дьяк, писарь, подьячий, дворянин, даже боярин – не осмелится на себя такую дерзость принять, чтобы не на кого было свалить. Ежели сам придумал – сам, стало быть, и виноват. А коли взял все-таки хоть что-то из того, что было, тут уж можно выкрутиться, сказать, что не так понял, не так сложил, не так вычел, – в общем, отбрехаться. А потому, конечно, может быть, ему и сказали что не так, но что-то похожее должно было быть; а скорее всего, сам он за всем этим и стоит…

– Так а что с моим отцом будет? – переводя взгляд с одного боярина на другого, в тревоге спросил охотник.

– Надо потребовать, чтобы его отпустили, – сказал Матвей.

– Нет, – покачал головой Хилков. – Требовать мы ничего не можем. А вот уведомить его, что золотых дел мастер из его волости куда-то уехал, – можем. Мол, случайно узнали, беспокоимся. Вот с тем и поезжай.

– Да мало ли куда он поехал! – пожал плечами Матвей. – Он человек свободный, к земле не привязанный. Прошлый хозяин его умер, нового над ним нет. Какое дело воеводе до его судьбы? Что я ему скажу – что, мол, сам ты его немцам отправил, давай возвращай?

– Может, я и не прав, – осторожно признал Хилков. – Но, помнится, ты сам сказал: странно, что и застежка, и мастер, ее сделавший, в одном городе оказались. Само по себе-то это не странно, всяко бывает, но что вдруг из-за нее человека в крепость посадили – вот это уже совпадение излишнее. А что мастер после того вдруг в бега ударился – и вовсе мне подозрительно. Так что ты уж об этом воеводе скажи, про застежку не упоминай и выпустить Потапа не проси.

– А ты?

– А я поеду за обозом – может, догоню еще. Хочется мне перекинуться на прощание словом с мастером.

– А Никита?

– А Никита пусть сам выбирает, с кем отправиться.

Охотник задумался. Если бы речь шла об освобождении родителя, он бы, конечно, пошел с Матвеем, но, по словам Хилкова, сейчас было не до того.

– Я с Иваном, пожалуй. Ему там помощь может понадобиться. А я могу и показать, как лесом дорогу срезать.

– Хорошо. Верхом ездить умеешь?

– Да ни к чему это. Я пешим не отстану. А местами и тебе в поводу лошадь везти придется.

– Ты как будто знаешь, куда они едут?

– До переправы они точно никуда не денутся, – заверил Никита.

У ворот монастыря они расстались, и Матвей поскакал в город.

Всю дорогу до хором воеводы он размышлял, что сказать, и решил все-таки держаться линии, что сам воевода к отъезду мастера не причастен.

Воевода костромской жил зажиточно. Неудивительно: и царь у него на богомолье порой останавливался, и город был торговый, многолюдный. В сенях толпились просители, ходоки, челобитчики, жалобщики, но Матвей даже не взглянул на них, решительно войдя в горницу.

– Тебе чего? – поднял на него взгляд Щербатый.

– Я из Москвы, Матвей Васильевич Темкин, – быстро назвался молодой боярин. – Нам нужна твоя помощь.

Василий Петрович Щербатый, в возрасте уже мужчина, седоватый, дородный – видно было, что знал себе цену, – с удивлением поглядел на вошедшего:

– И в чем тебе помощь моя потребовалась?