– Стой! – донесся возглас.
Матвей с Иваном припустили за провожатым, придерживая сабли и шапки. Они неслись след в след, петляя по каким-то буеракам, перепрыгнули, не замедлив хода, через ручей и остановились на берегу речки – по словам Никиты, той самой Костромы, что дала имя городу.
Берега были хоть не высокими, но крутыми, и перебраться по осени на другую сторону казалось невозможным.
– Вон там у меня переправа, – сообщил Никита, показывая на самое высокое место на берегу.
Они поднялись на небольшой холм. От сосны, росшей у обрыва, к дальнему берегу протянулась веревка, идущая под уклон в ту сторону, и вторая такая же веревка шла чуть поодаль, от высокого дерева на той стороне – к корням росшей рядом березы, с уклоном на их берег.
– Хватайтесь, – развязав пояс, Никита перебросил его через веревку и лихо заскользил под наклоном через реку.
– Ничего себе переправа! – выдохнул Иван, оглядываясь на Матвея.
Дух захватывало при взгляде вниз. И хотя там была не пропасть, не бушующий поток, а спокойно текущая меж холмов тихая речка, но рухнуть в воду с высоты в несколько саженей тоже никого не прельщало.
Дождавшись, пока Никита ступит на берег на другой стороне, Иван перебросил тул себе на спину, шапку спрятал за пазуху, чтобы не упала в воду, и, сняв кушак, понесся следом за Никитой.
Матвей был парнем упитанным, и веревка основательно провисла под его тяжестью. Он в ужасе замер на самой середине, повис, болтая ногами в воздухе. По счастью, Никита и Иван пригнули ближнюю к ним часть, чтобы Матвей мог соскользнуть дальше.
– Думаю, сюда они не пойдут, – Никита подвязал пояс обратно на кафтан и уже неторопливо зашагал прочь.
– А так же, как мы, переправиться? – предположил Иван.
– Не догадаются. Мои снасти еще сыскать надо, коли не знаешь, где они!
– Вот и еще загадка: кто и как нас выследил, да еще и донес воеводе? – горячился Иван, идя за охотником.
– И, главное, на что ему это надо? – добавил Матвей, отдышавшись после своего полета над рекой.
– Тоже, небось, хочет какие-то свои делишки скрыть? – предположил Хилков.
– Да вряд ли, уж больно внаглую действует, – возразил Матвей. – Как будто и впрямь нас за разбойников считает.
– Ну, ясно одно – в город нам пока возвращаться нельзя, – подытожил Хилков.
– Вот как раз до вечера я вам свои заимки и покажу, – обрадовался Никита. – А там и научу, как ночлег в лесу обустроить.
До сумерек они бродили по лесу, забираясь глубже в чащу. Матвей заметил, что Никита нарочно петляет, порой проходит по болотистым зыбунам, перепрыгивает через ручей или выходит на меловые отмели – чтобы следы их труднее было сыскать. По дороге – мимоходом, не особо целясь, – Никита подстрелил куропатку и, когда стало смеркаться, остановился на ночлег.
Охотник отправил Хилкова нарезать еловых лап, сам принялся сгребать опавшие листья, ветки и все это укладывал широким ложем на склоне небольшого пригорка, закрывавшего заимку от ветра.
Матвей бродил рядом, собирая хворост для костра. Набрав немалую кучу валежника, принялся разводить костер, как учил его отец.
– Дай, помогу. – Никита забрал у боярина кремень и огниво и в два удара запалил костер, над которым колдовал Матвей.
Когда заплясали теплые огоньки, смешиваясь с солнечными отблесками, Никита повесил над ним куропатку на прутике, и все трое уселись вокруг, глядя в огонь.
– Мне кажется дело ясным, – рассуждал Хилков. – Воевода явно обтяпывает какие-то темные дела с иноземцами. Тут ему и застежку эту сбыть как раз можно. Видимо, надо писать патриарху. Все, что могли, мы выяснили, дальше уж придется себя объявлять да царским именем действовать. Ты, Матвей, свезешь грамоту от меня на Москву, как Филарет просил?
– Подумай, прежде чем писать, – покачал головой Матвей. – Я-то свезу, дело нехитрое, да уж больно все странно сходится.
– Что ж странного? – удивился Хилков.
– А с чего бы ему тогда за нами своих людей посылать? Ему надо сидеть тихо, мирно, чуть какое дело всплывет – так я ничего не знаю, ничего не ведаю.
– Ну, люди разные. Помнишь, нас тамбовский воевода как привечал?
– Так ведь там как раз иное дело! – пылко возразил Матвей. – Там-то ему деваться было некуда: либо он Сидорку замолчать заставит – либо тот его. А нынче – разве наш охотник похож на Сидорку Рябого?
– А кто это? – спросил Никита.
– Да был разбойник один. Сейчас воевода в Засечной крепости, – наскоро объяснил Хилков.
– Хорош разбойник! – усмехнулся ловчий.
– Кабы не он, мы бы с тобой сейчас не разговаривали, – заметил Иван. – Но тут я согласен с Матвеем, дело немного иное. Нас он не видел, что мы знаем, да откуда мы, да кто за нами – знать не может; с чего бы ему против нас своих людей выпускать?
– Значит, кто-то оговорил нас перед воеводой, – заключил Матвей.
– И с иноземными купцами воевода дел не имеет – его тоже Никита оговорил?
Никита поднял голову с обидой в глазах, но Матвей уже за него заступился:
– Что там промеж него и купцов, я не знаю. Наверное, дело нечисто. Но грехи разные бывают. Может, и берет какую мзду за право беспошлинной торговли. И то верно, потом отбрехаться может, что, мол, за государство радел, купцов иноземных привечал. Хотя в чем тут радость, не понимаю. Все одно купец торгует тем, что другой сделал, – так лучше бы мастеров да подмастерьев приглашал, чем купцов. А у него вон в волости какой мастер живет – а он его впроголодь держит…
– Кстати, а воевода знает, что в монастыре живет Прокоп Остроглаз, что вашу застежку сработал? – прервал Матвея Хилков.
Никита пожал плечами:
– Мне воевода не докладывался.
– А сам-то ты про то знал?
– Теперь знаю, – усмехнулся тот.
– Так. Любопытно. – Хилков поглядел на Матвея с тем видом, который Матвей часто замечал за другом, когда у того появлялась какая-то мысль и он ожидал поддержки своим соображениям. – А кто тогда про то знал?
– Ну, игумен знал, – заметил Матвей.
– Стало быть, переночуем в лесу, а с утра двинемся обратно в монастырь. Все одно пожитки надо забрать и коней. И с настоятелем опять же побеседуем.
У огня тянуло поговорить по душам.
– А вы какую службу у царя выполняете? – расспрашивал Никита.
– Да всякую, – отозвался Хилков охотно. – Бывает, что и воровство, и измену изыскиваем. А по большей части занимаемся всякими мелкими злодеяниями, что чинят воеводы да бояре людям своим.
– А в прошлый раз и убийством занимались, – напомнил Матвей.
– Да, было дело, – подтвердил Хилков. – В общем, наше дело – следить, дабы не чинилось в земле царской несправедливости, не был бы кто неправедно утеснен, а обидчик – жил бы без наказания.
– А у меня все просто, – признался Никита. – Только вот как дальше жить буду – не знаю. Тарасов этот слухи про меня распускает, отца посадили; Авдотья – не знаю, дождется ли… Уйти мне, верно, из города придется – хотя можно и в лесу жить. Тут немало заимок охотничьих расположено.
– Как знать, – со вздохом сказал Матвей. – Может, оно и лучше в лесу жить. Подальше от людского злодейства. Тут тебе ни разбойников, ни убийц, ни обманщиков, да и измены опасаться не приходится.
– Я вам так скажу, – Никита развалился у костра, закинув руки за голову, – для любого злодейства бывает только две причины: страх и жадность. Только тот, кому мошна дороже души человеческой, способен отнять жизнь.
– Ну… – недоверчиво возразил Хилков. – А как же на войне? А из ревности? Мало ли мы знаем случаев, когда жена мужа из ревности убивала, или он жену?
– Так ведь на войне – смотря кто, – Потапов рывком сел. – Если лицом к лицу, да при свете дня – какое ж то убийство? У вас обоих, и у тебя, и у врага, есть выбор: уцелеть или погибнуть, и вы можете выбирать, за что. А вот ежели ночью, подло, из-за угла, ножом… Такое делать может только тот, кто человека за вещь почитает, не видит в нем лика Божьего.
– Ну а семейные дела?
– Так ведь то же самое… Почему жена мужу отраву может налить? Считает его своей вещью, а на него, вишь, кто-то еще покушается… Ну или он так же на нее смотрит. Вот и, мол, не мне – так и никому. А что сам человек думает? Чего хочет? Душа-то и у него есть… Да и соперница не просто так возникает. С чего муж вдруг к другой уйти надумал? Тоже от жадности: своя жена, как добро в сундуке, в доме сидит, а других еще не попробовал, не забрал. Ну а уж потом, коли твое злодеяние может на свет Божий выйти – тут из страха резать начинают, дабы не выдал кто. Вот и выходит, что только ежели кому вещь дороже души – такой и способен на злодейство.
