– Из обители Святой Троицы похитили золотых дел мастера, – сообщил Матвей.

– Так все-таки и его вывезли?! – вскричал Щербатый неожиданно резко. – Вот ведь… А эти олухи вчера весь день гонялись по лесу… Так кто его вывез?

– Не знаю. За ними товарищ мой поскакал, ему помощь нужна.

– Дам, конечно. Десятерых, что вчера разбойников по лесу выискивали, и забирай. Пусть отрабатывают.

– Разбойников?

– Да, – охотно объяснил воевода. – Тут вот что приключилось: явился ко мне купец и сообщил, что хотят из монастыря вывезти мастера, что дорогую застежку сделал.

– Застежку? – не удержался Матвей.

– О ней потом, – махнул рукой воевода. – Я сам недавно про то узнал. Про мастера этого. Его уж очень игумен привечал. И вот якобы объявились разбойники, что хотят мастера увезти да и отправить прямиком в Ливонию, а оттуда в Неметчину, где такие мастера очень ценятся.

– Что ж он – вещь какая, чтобы его вывозить? Он, небось, сам, своей охотой поехал?

– Про то разговор отдельный, – вновь осадил Матвея воевода. – Я, как узнал про мастера, думал его в Москву отправить, такие искусники самому царю служить должны! А тут оказалось, что разбойник один, сын охотника, что у этого мастера золотую застежку спер, самого мастера сговорился немцам продать, наобещав искуснику золотые горы. И вот давеча вроде как у монастыря объявились люди, что собирались мастера увезти, я и послал стрельцов. Они по лесу за разбойниками весь день гонялись, никого не нашли; а те, стало быть, под утро обратно явились и все-таки своего добились! Ну, давай, живо на коней, я распоряжусь!

Матвей летел обратно в сопровождении десятка стрельцов. Дорога разбрызгивалась по сторонам комьями грязи; редкие путники сторонились от грозного топота. Порой ему становилось неудержимо смешно, когда он вспоминал, за кем гонялись те, кто сейчас послушно скакал за ним следом; но потом он начинал думать о Хилкове, который вполне был способен ввязаться в безнадежную драку, если только выяснит, что там да как.

Матвей уже не сомневался, кого именно застанет на переправе, куда так гнал своего коня.

А там, недалеко от лодок, куда собирались грузить товар с возов, ходил меж тюками и свертками Иван, настойчиво и нарочито медленно проверяя каждый мешок. А рядом с ним, едва скрывая нетерпение, вышагивал купец Василий Тарасов.

Когда появились стрельцы, купец глянул в их сторону злобным взглядом и безнадежно опустился на один из мешков.

– Ну, Прокоп, мы, конечно, тебя неволить не можем, – Хилков остановился подле мастера, угрюмо стоящего на берегу. – Ты человек свободный и решать тебе, да только искусство твое твоей земле еще пригодиться может.

– Уж пригодилось, – едва сдерживая слезы, мастер отвернулся, посмотрел на серую реку. – Сам я всю жизнь бобылем мыкался, человека из-за моего подарка в острог посадили. Чего еще ждать? Хоть на мир посмотрю перед смертью.

– Как бы не пожалел потом, – покачал головой Хилков.

– Лучше сделать и пожалеть – чем не сделать и сожалеть, – сказал Прокоп упрямо.

– Может быть. Только можно сделать такое, что и пожалеть-то не успеешь…

– Ты, боярин, скажи, мы ехать можем? – Тарасов встал.

Хилков ткнул ему в грудь:

– Прямо спрошу – где застежка?

– Да не видел я никакой застежки! О чем ты речь ведешь?

– Мастер, опиши, какую застежку он к немцам везет, дабы начать новую жизнь в их краях? – повернулся Хилков к Остроглазу.

Тот хотел ответить – а потом указал на кошель на поясе купца:

– Там она у него.

– Поломаешь ведь. Небось с гривнами, корабленниками да рублями вместе положил?

Невольно Тарасов опустил руку на кошель, прикрывая от любителей чужого добра, но тут же к Хилкову подтянулись стрельцы по знаку Матвея, и купец дрожащими пальцами развязал кошель и вытащил небольшую тряпицу.

К сожалению, день был пасмурный, и не заиграло солнце лучами в золотых извивах, но и в бледном отблеске дня видно было, что в руках у них настоящее сокровище. Стрельцы и те подтянулись поближе.

На золотом, словно бы лепестками выложенном узорчатом основании располагалось удивительное переплетение тонких золотых проволок. Они образовывали узоры, словно бы вложенные один в другой, и за живой изгородью первого плетения вставали образы таящихся дворцов, кораблей, невиданных зверей, скрывающихся в едва заметных золотых утолщениях. Как будто и правда всю жизнь свою вложил в это творение золотых дел мастер.

– Ну вот, – довольный Хилков спрятал застежку обратно в тряпицу, и чудо исчезло. – Вернем вещь ее хозяину. А ты, мастер, решай. Поедешь ли дальше или с нами на Москву.

– Ты что же, заберешь застежку, а я с чем останусь? За нее ведь деньги немалые уплочены! – возмутился купец.

– Зачем же ты покупал краденое? – усмехнулся Хилков. – Знал ведь, что вещь законно у отца Никиты! Знал и как она ему досталась. Ты ведь давно и с мастером дела ведешь, и воеводу не случайно на Потапа навел. Наговорил тому на Потапа да и выкупил у воеводы задешево, пообещав продать немцам задорого и с ним поделиться. Да только воевода сам захотел перед царем отличиться, а ты уж с иноземцами сговорился насчет мастера. Вот и пришлось на нас всякую напраслину наводить, разбойниками выставлять, на сына Потапа наговаривать. Но мы люди отходчивые и, следуя заветам настоятеля, думаем о земле своей и о душе своей, а не о суетных обидах. Потому застежку я изымаю, а ты можешь ехать куда вздумается.

– Так, значит, мастера не разбойники забрали, а этот? – спросил десятный стрельцов, указывая на купца. – Нам тогда его надо к воеводе доставить.

– Не бойтесь, воевода на вас в обиде не будет, – заверил Хилков. – Ты что решил, мастер?

– Так ведь я и Москвы-то не видел, – произнес тот задумчиво. – Верно вы говорите – может, и здесь я еще пригожусь?

– Тогда едем. Нам еще царю отчет давать!

И они торопливо расселись на коней, не глядя, как в отчаянии Тарасов швырнул шапку на берег и уселся прямо на землю, закрыв лицо руками.

– Как ты обо всем догадался? – спросил Матвей, когда ехали они в обратный путь.

– А кроме Тарасова, никто не знал ни что мы из Москвы, ни что мы с Никитой в лес собираемся, – ответил тот. – А уж ежели вспомнить, как он сам иноземцев любит, остальное восстановить нетрудно.

– А что с воеводой и его делами с иноземцами?

– Но ведь он нам помог? Помог. А опять же вспомним слова настоятеля – следует помнить о сути, а не о мелких обидах. Ты, Никита, готов простить воеводу, коли он батюшку твоего отпустит, а мы тебе твою драгоценность вернем?

– Отчего ж не простить, коли все благополучно закончится? – пожал плечами молодой охотник, шагающий возле стремени боярина.

– А коли еще кто донесет на дела воеводы – ну, явимся по новой и будем разбираться.

– Вот так и выходит, что нет правил на все случаи жизни, – покачал головой Матвей. – И прав ты – не всегда по заветам прадедов праведно жить возможно. Даже коли грызутся бояре меж собой – что тут хорошего может быть? Ан нет, и в том можно усмотреть мудрость Божию…

– Ну, в том, что иные бояре меж собой грызутся, вреда особого нет, – усмехнулся Хилков. – Напротив, государству от того только польза может быть. Что не сделает один – тут же схватит второй, чтобы обойти соперника. Главное, чтобы не загрызли насмерть и не съели.

Воевода принял их с распростертыми объятиями:

– Ну слава Богу! Вы, я смотрю, и этого разбойника схватили?

– Только это, Василий Петрович, не разбойник, – возразил Хилков. – Сам государь подтверждает, что дарил ему эту вещь, и просит вернуть ее ему в целости и сохранности.

– Государю вернуть? – уточнил воевода

– Нет, законному владельцу. Но поскольку владеть таким сокровищем простому человеку опасно, просит он выкупить у него застежку и привезти царю. Сколько тебе, Василий Петрович, купец Тарасов обещал за нее заплатить? Вот столько и просит тебя царь вернуть Потапу Игнатьеву и прибавить от себя за неправедное его содержание в остроге.