– Я дворянин, – возразил Потапов. – Дворян плетьми бить не велено.

– При царе Иване и бояр плетьми наказывали, – напомнил Хилков. – А не хочешь отведать плетей, так расскажи, почему бежал, что знаешь и чего скрываешь.

Потапов угрюмо на него посмотрел:

– Коли совесть тебе позволит бить невинного человека, так можешь и под плеть меня ставить, а говорить я тебе ничего не буду.

Хилков в гневе вскочил, но все-таки удержал себя, спокойно сказал:

– Ну раз ты так, то пока посидишь в порубе. А там поглядим.

Дмитрий ответил взглядом, в котором была не то мольба, не то угроза:

– Не лез бы ты сюда, боярин.

– Это почему? – насторожился Хилков.

– Да потому. Пока не знаешь, в чем дело, так и спрос не с тебя. А коли знаешь, куда лезешь, да что будет – стало быть, тебе и отвечать. Оно всегда так. Еще и в Писании сказано…

– Я знаю, что сказано в Писании, – оборвал стремянного Иван и поманил Матвея за собой.

Двое слуг воеводы вошли в писарскую избу и вывели из нее Потапова.

– А ты подумай, прежде чем лезть дальше! – напутствовал Хилкова стремянный.

Тот проводил его глазами, пока пленного вели до поруба.

– Как думаешь, просто так стращает или правда тут дело нечисто? – спросил Иван Матвея, больше чтобы просто спросить, чем чтобы услышать ответ.

– Он ведь из местных, – отвечал Матвей, подумав. – Может, и в самом деле знает что-то такое, о чем нам лучше не знать?

– Там вас девица дожидается, – обратился к Ивану один из воеводиных слуг.

– Какая девица? – приосанился Иван.

– Да из простых какая-то. В платке.

– Пойдем поглядим, – он махнул Матвею следовать за собой.

У ворот стояла совсем юная девица, в простом наряде, в косынке, прикрывавшей голову, но с длинной толстой косой, падающей на плечо.

– Мне сказали, что отца схватили? – спросила она, переводя взгляд с Матвея на Ивана.

– А ты кто будешь? – уточнил Хилков, хотя уже догадался.

– Я дочь Дмитрия Потапова, Настасья.

И Матвей, и Иван невольно одернули кафтаны, поправили кушаки, шапки, Хилков еще и саблю зачем-то передвинул ближе к руке.

– Что тебя к нам привело? – спросил он.

– Отец уже второй месяц сам не свой. То увез нас с матерью в наше имение под Клушиным. То вдруг вернул обратно в Вязьму. Сегодня пошел к воеводе – точно на казнь: осунувшийся, бледный, с утра в церкви всю службу отстоял, на исповедь ходил. Мать и говорит: «Точно к смерти готовится».

– Что нам на солнцепеке стоять, давай мы тебя до дому проводим, – предложил Хилков.

– Пойдемте, – согласилась Настя.

– Ну, продолжай. Как ты думаешь, с чего он так?

– Да я не знаю, – девушка по очереди взглянула на обоих своих провожатых, прижав руки к груди. – Правда не знаю. Как раз как убили старого воеводу, вскоре после этого отец и начал места себе не находить. Все ездил куда-то, дома почти не бывал. Заговариваться стал. Один раз я зашла, а он сам с собой разговаривает. Потом вскочил, бросился из дому и уехал тут же.

Хилков быстро глянул на Матвея и вновь перевел внимательный взгляд на девушку. Та шла, глядя себе под ноги.

– А когда воеводу убили, вы где жили?

– Мы тогда в городе были, – охотно отвечала Настя.

– Ну и что говорили тогда? Вы ведь по рынкам, по улицам ходили, слышали, наверное, что народ судачит?

– Так то и говорили, что все знают: что, мол, разбойники его в лесу подстерегли, из беглых мужиков.

– А отец не рассказывал, как там на самом деле было?

– Нет. Он вообще о том говорить не позволял. На следующий день уже велел собираться и отправил нас в Клушино, а сам потом с телом воеводы поехал.

Они от острога дошли уже до окраины. Улица бежала вдоль берега реки, уставленная невысокими добротными домами.

– Ну вот тут наш дом, – она указала на старые покосившиеся хоромы с островерхой крышей и коньком наверху и резными наличниками на окнах. Когда-то дом был, наверное, очень богатым, но давно не чиненым. – Зайдете?

– Не сейчас. – Хилков за спиной девушки дернул Матвея за рукав, когда тот уже собирался согласиться на предложение Насти. – Но мы вас непременно навестим.

Настя помолчала, стоя у калитки.

– Вы ведь поможете отцу? – она с надеждой обернулась к своим провожатым.

– Всем, чем сможем, – заверил ее Хилков.

На обратном пути Иван был задумчив.

– Ничего я не понимаю, – признался он наконец. – Одно понимаю: отец ее знает куда больше, чем готов рассказать.

– Думаешь, не он убил?

– Думаю, нет. Но что-то он об этом деле знает, и знает такое, что я не удивлюсь, если завтра он явится с повинной. Только в повинную эту я ни на грош не поверю.

– Почему?

– Ты слышал, что Настя рассказывала? Он весь переменился, но после убийства воеводы. Похоже, ему сказали – те, кто воеводу убил – что-нибудь вроде «следующим будешь ты». А то и еще хуже: «твоя дочь». Вот он и задергался. Увез семью. Видимо, его и там нашли – он сюда вернулся и пошел к воеводе просить управы. Но, кажется, ему снова намекнули, что управы он не найдет. Вот он и не знает, сознаться ему или нет.

– Тогда, может, его семью в острог перевести?

– А почем мы знаем, что убийца не в остроге? Вдруг это конюх? Или постельничий?

– Да ты что? – махнул рукой Матвей. – Этот добрый старик – головной разбойник?

– Всяко бывает… Хотя ты прав, если воеводе голову проломили, тут сила нужна немалая. Но конюх вполне себе парень неслабый, а есть еще и кузнец, и кто-нибудь из слуг… В общем, одна сейчас у нас задача: понять, кто это, раньше, чем они поймут, что мы их нашли.

Матвей поразился глубине мысли товарища, а вслух предложил еще раз поговорить с Дмитрием.

– Может, с ним договориться? Пообещаем защиту ему и его семье, а потом устроим ему как бы побег, он нас на убийц и выведет, коли их знает. Или они его найдут.

– Вот именно – как бы они не нашли его раньше нас, – возразил Хилков. – Но поговорить с ним стоит. Только не в писарской избе. Где бы найти место поукромнее?

– Тогда только в лесу, – заметил Матвей.

Хилков посмотрел на Матвея с сомнением, пытаясь понять, шутит тот или нет, и неодобрительно покачал головой.

В итоге Хилков попытался поговорить со стремянным в порубе, где тот сидел, но Дмитрий говорить все так же наотрез отказался.

– Да ты пойми, – вещал Иван почти умоляюще, – ежели ты не скажешь нам, мы ведь и помочь тебе не сможем!

– А если скажу – сможете? – грустно отозвался Потапов. – Вам-то что, вы приехали и уехали, а нам тут жить еще. Не мне – так моей семье. А вы поступайте как знаете. – Он посмотрел на Хилкова пристально. – Вот что, боярин. Пиши давай. Я убил. Я к нему утром зашел, он еще спал, и голову ему проломил. Так и пиши. А теперь вези меня в Разбойный приказ. Моя вина, я и отвечу!

– Ну и что мне с ним делать? – Хилков обернулся к Матвею за поддержкой. – Я ведь тебе говорил? – Он вновь посмотрел на стремянного. – Почто ты себя оговариваешь? Ведь ты знаешь, кто виноват? Так почему молчишь? В Разбойный приказ его вести нужно, а не тебя, – а ты его выгораживаешь. И кому лучше-то будет? Он от наказания уйдет, невиновного накажут – и где после этого справедливость? А про царских людей будут говорить, что они только и знают, что хватать первого попавшегося, лишь бы страху нагнать. И кому это надо? Убийца твой силу получит, а правда опять в загоне окажется.

– Да что мне ваша правда! – горестно воскликнул Потапов и сел на солому в углу поруба.

Матвей потянул Хилкова прочь:

– Пойдем. От него ты все равно ничего не добьешься. Надо с другой стороны зайти, – закончил он уже, когда за ними закрылась дверь.

– И как будем заходить? – спросил Хилков.

– Давай думать. Кто мог стремянного так запугать, что он и слово сказать боится? Думаешь, разбойники? Так от разбойников как раз воевода и мог бы защитить. А стало быть…

– А стало быть, кто-то из знатных? – в голосе Хилкова на миг проскользнул ужас, а потом он снова распрямился: – Так это же замечательно! Это ж как раз наше с тобой назначение. Разве не должны мы чинить сыск всякому утеснению от бояр своим людям?