– Кому-то из местных бояр воевода старый поперек дороги встал, – продолжал рассуждать Матвей. – Вот и убили воеводу. Может, не сам боярин – но его люди. Вот только кто?

– А это мы через Волынского выясним. Как раз он всех местных бояр собирает.

Большинство из обещанных воеводой гостей объявились уже этим вечером. Многие бояре имели свои дома в городе, куда приезжали по торговым или военным надобностям, и поспешили наведаться к воеводе, едва получили от него приглашение.

Воевода встречал гостей на крыльце. Ради дорогих гостей он, несмотря на жаркое время года, нарядился в белый, шитый золотом, дорогой кафтан, в высокую соболью шапку, сафьяновые сапоги, был при сабле в золоченых ножнах. После приветствия он приглашал всех на обед.

Тут были четверо больших бояр, чьи вотчины располагались прямо возле Вязьмы – все они возводили свои рода к древним князьям радимичей, обитавших некогда в этих краях. Были двое из менее родовитых, но чьи вотчины появились сравнительно недавно, при царе Иване, для укрепления власти Москвы в этих краях. Волынский провел немало времени, размышляя, кого где усадить, дабы никому ущемления не было, но в итоге счел, что московским боярам не зазорно будет сидеть вместе с Хилковым и Матвеем, а местных посадил возле себя.

На дальнем конце стола разместились еще пятеро дворян и детей боярских.

Угождая хозяину, Хилков согласился сесть напротив Матвея, хотя это сильно мешало ему рассуждать. Зато Матвей мог пристально разглядывать гостей, пытаясь угадать, кто же мог запугать стремянного.

Дворян на дальнем конце стола он отмел сразу – мелкие сошки, сами чином не выше Дмитрия, от них бы он прятаться не стал. Самыми подозрительными ему казались московские, но с этим плохо вязались слова стремянного, что «нам тут еще жить». Хотя… Кто знает, как себя насельники повели? Но у кого-то из них могли быть старые счеты с воеводой – еще в Москве.

Матвею тоже не хватало рядом поддержки Ивана, который, казалось, всегда все знал, и он понемногу начал принимать участие в застольной беседе.

Иван уже давно вовсю вел доверительные разговоры с обоими своими соседями, которым по знаку Хилкова стольник то и дело подливал вина. Слева от Хилкова сидел местный, вяземский боярин, седоусый и дородный Никифор Трофимович Долгин. Справа был московский, молодой – немного старше самого Хилкова – представитель древнего рода Вельяминовых, но какой-то боковой их ветки. Разговор неожиданно перешел на Матвея, Хилков стал рассказывать о своем помощнике.

– Так ты правда был в монастыре Святой Троицы? – искренне удивился Никифор Трофимович.

Матвей, который был там примерно лет в семь – мать увезла его из имения подальше от шаек лихих людей, шастающих в округе, – мало что помнил. Родился он как раз в год, когда объявился Самозванец, и все его детство было наполнено суетой, бегством, поездками, они где-то прятались, от кого-то бежали… Повзрослев, он разъяснил для себя многое, творившееся тогда. Что удивительно, ему тогда не казалось это чем-то страшным – скорее было любопытно и увлекательно до жути, как страшно, но любопытно спускаться в темный подвал или нырять в холодную реку.

Монастырь Святой Троицы он помнил плохо, осталась в памяти только оглушительная пушечная пальба, когда к монастырю подошли отряды Лисовского и Сапеги. В стенах было множество народу, собравшегося со всех окрестных сел. Помнил еще пожары по ночам, крики и звон оружия.

– Был, – ответил он просто. – Но мало что помню.

Однако само посещение святого места словно бы и на Матвея наложило отпечаток святости, и на него стали смотреть с уважением даже его ближайшие соседи.

– Преподобный Сергий, – наставительно говорил крупный дородный боярин с окладистой бородой, сидевший по правую руку воеводы, – был не только святым. Можно сказать, он есть истинный создатель всея Руси, ибо именно он возвел веру православную на столь высокую ступень, он основал монастырское житие, а только вера и монастыри и удержали землю нашу в недавнюю пору лихолетья.

– Не скажи, Василий Семенович, – возразил ему второй боярин, сидевший по левую руку воеводы – невысокий, но тоже широкоплечий, одетый с не меньшим изыском, возрастом примерно одним с первым. – Земля наша спасена была Земством, а Земские соборы, как и само Земство, созданы были царем Иваном Васильевичем. Так что при всем моем уважении к преподобному Сергию, я бы именно покойного Ивана Васильевича, а не Сергия, посчитал бы создателем нашего государства.

– Странные вещи ты говоришь, Семен Васильевич, – тут же бросился в спор первый. – Да, Земство создано было в царствование Ивана, – он даже не удосужился прибавить отчество к имени царя, что показывало не очень уважительное отношение боярина к покойному правителю, – но по чьему желанию? Стоглавый собор – вот кто руководил всеми деяниями царя, и, пока царь слушал своих духовных наставников, все шло хорошо. А потом что творилось, оно и привело к разброду, и если бы не мудрое правление сына царя, Федора, то преемник дел Ивана, Бориска, все бы по миру пустил. Оно почти так и случилось. А Гермоген преподобный, даже сидя в застенках у поляков и умирая от голода, призывал народ держаться веры православной и не сдаваться ляхам. Так кто больше сделал для государства – царь Иван, чуть было его не разрушивший со своими присными, или Сергий, чей монастырь дал отпор ляхам?

– А кто это? – тихо спросил Матвей у своего соседа слева. – Родичи, что ли? И имена у них почти одинаковые.

– Это виднейшие бояре нашей земли, – так же тихо отвечал сосед. – Василий Семенович Ряполовский и Семен Васильевич Гудовинский. Я потом, после обеда, много чего о них рассказать могу, а сейчас неудобно.

Между тем спор меж виднейшими боярами разгорался.

– Что еще объединяет землю? Только единая вера, единое понимание, что есть добро – а что зло, к чему следует стремиться – а чего следует избегать. Что делает царь? Он всего лишь следит за исполнением этого. И уж не на царской власти держится страна. Вон без царя сколько были – однако ж уцелели! – гремел Василий Семенович Ряполовский.

– Но дальше без царя жить было нельзя, – возразил Гудовинский. – В любом государстве главное – чтобы каждый исполнял свой долг, занимаясь своим делом. А кто проследит за этим? Кто принудит ратных людей воевать, крестьян – работать?

– Верно, – усмехнулся в бороду Ряполовский. – Вопрос лишь в том, кто будет решать, в чем чей долг состоит. Кто должен делать это, а кто – то? И как быть, если кто-то свой долг не исполняет? Коли бежало войско с воеводой, так и крестьянам приходится за топоры браться, как случилось в лихолетье. А коли крестьяне землю забросили – кто за них пахать будет? И ежели не понимают они, что есть Божий суд, – никакой земной им не страшен. От царя, они думают, уйдут, отсидятся, в лесу спрячутся. Силой можно лишь слегка подправить, наказать двух-трех недовольных, несогласных. Но коли народ не понимает, что ему следует делать, как жить, куда идти – никакой царь не заставит всех.

– И часто они так спорят? – спросил Матвей.

– Да всегда, как вместе сойдутся, – отозвался сосед. – На дух они друг друга не переносят. Ежели один скажет одно, второй завсегда ему поперек выскажет.

– Гости дорогие! – вмешался в спор хозяин. – Не могу не согласиться, что коли утрачивается в народе понимание правды да того, как следует жить, – тут государство и разваливается, когда начинает всякий искать себе места не по чину, делать то, чего не стоит, и прочие непотребства творить. Да, прав ты, наверное, Василий Семенович, что не уследит царь за всем, коли нет в людях понимания, как следует жить. Слыхали, небось, что нынче у немцев творится? А с чего у них начиналось? Тоже каждый свою веру отстаивал. В итоге же – государство рушится. И что делать людям государевым? Убеждать каждого или силой порядок наводить? Я вот поставлен сюда царем за порядком следить, а искать каждому его место – не моя задача. А потому, как могу, буду порядок блюсти и вас прошу его соблюдать, хотя бы за столом.