– Благодарствую, – отказался Матвей, – да я и на лавке устроюсь.

Он снял мокрую одежду, разложив ее у теплой стены печи, а сам накрылся плащом и свернулся на лавке, усталый, промокший и голодный.

К утру он, впрочем, пожалел о своем решении, поскольку за ночь изба остыла, и тепло хранила только печь. Одежда Матвея почти высохла, и он с удовольствием натянул теплые вещи на себя.

Дети уже давно выскочили на улицу умываться, кормить скотину, хозяйка что-то стряпала у печи.

– Утречать будешь? – спросила она все так же не слишком любезно.

Матвей молча кивнул и пошел умываться в рукомойнике.

Завтрак состоял из краюхи ржаного хлеба и крынки молока.

С наслаждением потягивая молоко, Матвей осторожно спросил:

– А что ваш хозяин, не обижает?

– Да нет, – махнула хозяйка рушником, закидывая его на плечо, – благодаря ему в минувшее разорение-то и выжили. А как муж мой помер пять лет назад, так и помощь какую-никакую оказывал.

– А, говорят, недоимки дерет?

– С нас, слава Богу, нет, нас он от всех поборов со смерти мужа освободил. Говорит, пока дети не подрастут.

– Не осерчаешь, хозяйка, коли я у тебя на пару дней задержусь?

– Живи, пока не надоест. – Она забрала у него из-под носа пустую кружку и ушла к корыту мыть посуду.

Матвей еще раз оглядел жилище, без сожаления оставил хозяйке за постой полтину и вышел.

На околице села слышался шум.

Село примыкало одной стороной к берегу небольшого озера, а с другой стороны шли поля, засеянные озимыми, и по границе их окружал лес. Тут начиналось знаменитое Ополье – малый кусок плодородной земли в окружении лесов, тот, что кормил в древности все Залесье. Боярские и дворянские владения тут были нарезаны часто: всякий, владеющий даже сотнями четвертей земли в северных краях, все-таки стремился получить клок земли и тут.

И вот на околице, смотрящей в сторону поля, шла какая-то склока. Матвей, подумав, направился в сторону шума.

По черной земле бегал взад-вперед невысокий управляющий в плотном тулупе. Рядом с ним с мрачным видом ходил с веревкой один из мужиков. А еще десяток мужиков стояло вокруг: те, что постарше, с усмешкой наблюдали за действиями управляющего, а помладше уже открыто шумели и возмущались.

– Что за шум? – негромко спросил Матвей у ближайшего мужика, с задумчивым видом опирающегося на лопату.

– Да вот, – мужик обернулся, узрел боярина и несколько оробел. – Управляющий землю межует.

– Вроде бы по весне обычно межеванием занимаются? – удивился Матвей.

– Так мы по весне уже межевались, – отозвался мужик. – Но теперь управляющий утверждает, что лишку нам отмерил от хозяйской земли, и на том основании оброк требует больше.

– А вы что?

– А мы предложили ему перемерить. Вот он с веревкой и бегает, и никак у него больше десяти четвертей не выходит, – мужик не удержался и усмехнулся. – Он уж и так мерил, и сяк, и вдоль, и поперек. А все одно десять четвертей, как было в прошлом году.

Разойдясь в разные стороны и натянув веревку с узлами, что использовалась для обмеров, управляющий и его не совсем добровольный помощник вяло переругивались.

– Да не тяни ты так! – кричал управляющий. – Вишь, совсем гнилая веревка. Порвешь еще часом.

– Как же не тянуть? – отвечал через все поле помощник. – Всегда, когда поле размечали, в натяг веревку клали, и по весне в натяг – а сейчас не тяни?

– Вот что, братцы! – прервал их разговор мужик, стоявший рядом с Матвеем. – Кончайте дурью маяться. Все одно ничего ты, Феофан, не намеряешь. Не будем мы лишку платить, вот и все.

– Да подождите! – пока помощник сматывал веревку, управляющий Феофан подбежал к мужику с лопатой. – Как же так? Что я хозяину скажу? Что мужики бунт учиняют?

– Ой, ну какой бунт? – лениво отмахнулся тот. – Был уговор. Уговор мы выполняем. А что ты хозяина обворовываешь – так это твое дело, и мы твое воровство покрывать не будем.

– Да ты что ж говоришь? – Феофан вдруг заметил стоящего рядом Матвея. – Ты что ж меня перед гостями позоришь?

– Брань на вороту не виснет, – отозвался мужик. – А ты себя сейчас сам больше опозорил, пока с веревкой бегал.

– Ты, стало быть, управляющий Григория Алексеевича? – вступил в разговор наконец Матвей.

– Да, а ты кто, мил человек? – Феофан явно хотел сперва ответить грубо, но разглядел по одежде боярина и сдержался.

Матвей, который вдруг, как ему показалось, все понял – кто на самом деле обирает селян и на кого челобитная-то и направлена, – чуть было не вывалил все это Феофану, но вовремя вспомнил наказ Шеина «не наломать дров» и смолчал.

– Знакомый хозяина вашего, – соврал первое, что пришло на ум. – Матвей Васильевич Темкин; может, слышал?

Феофан пристально его оглядел с ног до головы и хотел что-то ответить, но тут ударил колокол церкви – небольшого деревянного храма, шатром поднимающегося над селением возле леса.

– В церковь пора, – произнес мужик, стоявший рядом. – Кончай, Феофан, свои замеры. Тоже мне – нашел время. Говоришь, что о хозяине заботишься, а сам его ни в грош не ставишь.

Мужики тонкой цепочкой потянулись в церковь, и управляющий, поклонившись Матвею – хоть и глубоко, а излишне дерзко, явно изгаляясь, – тоже отправился за ними.

Решив подождать, Матвей вернулся к дому, где остановился.

На дворе трое мальчишек – детей хозяйки – состязались, кто лучше выжмет белье, принесенное матерью с озера в большой плетеной корзине. Больше всех шумел и доказывал, что он сильнее всех, самый младший, шести лет отроду; старшие братья не уступали, так что мать, видя, что творится с ее бельем, наверное, сильно бы пожалела о том, что доверила им такое дело; к счастью, она этого не видела.

– Мать дома? – спросил Матвей, обращаясь к старшему.

– В церковь пошла, – отозвался тот, пристально разглядывая незнакомого человека – видели они его лишь мельком, с утра.

– В церковь? – удивился Матвей, вспомнив управляющего. – Сегодня же не воскресенье.

– Они там хоронят кого-то, – объяснил мальчишка.

Становилась понятной торопливость и мужиков, и управляющего, с какой они закончили работу. Смерть одного члена такой небольшой общины всегда касалась всех. Без ясных пока замыслов, что он собирается делать, Матвей тоже направился к церкви.

Но на поминки мог прийти любой, хоть родня, хоть прохожий. Удивительно, что всю жизнь человека сопровождает смерть, но он никак не может привыкнуть к ней. И смерть даже незнакомого ему человека почему-то Матвея зацепила.

Он с трудом заставил себя войти в церковь, но прежде чем войти, долго крестился на пороге; ему казалось, чем больше крестных знамений он на себя наложит, тем проще будет войти на отпевание. Наконец решился и шагнул внутрь.

Внутри было темно, только перед иконостасом горело несколько свечей. Народ жался вдоль стен, а всю середину занимал гроб, вокруг которого ходил священник с кадилом и заунывно читал заупокойные молитвы. На вновь вошедшего никто не обратил ни малейшего внимания.

Матвей еще несколько раз усиленно перекрестился и отошел к стене. Вокруг стояли селяне, но возле самого гроба, у головы покойного, Матвей с удивлением увидел людей явно боярского рода: один, уже в возрасте, чуть младше Шеина, боярин, его жена и, видимо, их дочь – в темном платке, скрывавшем ее волосы и оставлявшем только белеющее пятно лица. Как видно, хоронили кого-то не простого.

– Молитесь о душе его, – наконец провозгласил священник. – Бог милостив; страдания этого мира для покойного уже завершились, а душа его во власти Господа.

Люди потянулись прощаться, и Матвей незаметно выскользнул наружу.

Вскоре народ стал расходиться.

– Ты на кладбище не пойдешь? – спрашивал кто-то.

– Нет, там и без меня народу будет много. А вот вечером всех на поминки звали – и дворовых, и селян; туда пойду непременно.

– Кого хоронят? – подошел к ним Матвей, сняв шапку и крестясь на церковный крест.

– Так младший брат хозяина, третьего дня с коня упал да и шею сломал, – с охотой сообщил один из мужиков. – О покойных вроде как грешно плохое говорить, но правду сказать, братец-то так себе человек был, не чета нашему хозяину.