– Ну а как же так? – подступил к хозяину раззадоренный Хилков. – Ведь сам ты – преподобного Сергия уважаешь, о душе думать призываешь, а живешь отнюдь не скромно!

– А ты думал когда-нибудь, в чем первый долг вождя? Что тысячу лет назад, что сейчас? – неожиданно спросил Василий Семенович.

Хилков смутился.

– Прежде всего он должен вести людей за собой, – сам ответил на свой вопрос хозяин. – Первым идти – и в бурю, и в битву, и в логово дикого зверя. А чтобы вести за собой, надо, чтобы тебя все видели. Чтобы знали, что ты не спрятался за спинами других, не побежал, не струсил. Потому и доспехи золоченые, и плащ червленый, и конь выше других, и яловец над шеломом. Другое дело, что нынче многие, почитающие себя вождями, доспехи-то золоченые и плащ червленый носят, но впереди других идти не торопятся, предпочитают за другими прятаться.

– Так ведь и гибель вождя для всех ударом будет, – возразил Иван.

– Вот чтобы не погиб он, ему и доспехи лучше дают, и учат воинскому делу с детства. Все ведь не просто так, не за красивые глаза. Кто выше поставлен – с него и спрос больше; но и позволено ему больше, ибо не может он каждому холопу свой замысел объяснять. Да, сказал: иди туда – и побежали, не задавая лишних вопросов. Вот многие из тех, кто поставлен выше других, этим и пользуются. И бегут слуги по их приказам, забыв о долге и о совести.

– Так ты подарил ковер воеводе, чтобы он тоже выделялся? Чтобы заметить его могли? – с усмешкой предположил Хилков.

– Да, – неожиданно подтвердил Василий Семенович. – Ведь к нему многие приходят: и бояре, и смерды. Все должны видеть, что не простой человек с ними разговаривает. Вот только сам воевода этого, кажется, не понимал…

– Почему?

– Он даже со слугами был на одной ноге, – отвечал боярин. – И как будто как раз старался не выделяться, быть как другие. А ведь вождь во всем первым быть должен. И с саблей обращаться… – Вдруг, Матвей даже не заметил как, у Ряполовского в руке возникла сабля, и он одним движением, прежде, чем Иван успел схватиться за свою – а Матвей даже и подумать не успел о своем оружии, – вырвал саблю Ивана, зацепив концом клинка у рукояти, у того из ножен и отбросил в сторону. – И с копьем, и с конем, а коли надо – так и землю копать, и дом построить, и грамоту написать.

Пока Хилков хватался за уже улетевшую саблю на боку, хозяин дома поднял ее с пола и подал рукоятью вперед.

– Прости, Иван Андреевич, но меня такими уловками не проведешь. Я догадываюсь, зачем вы пришли, но от меня помощи не будет. Воевода ваш сам виноват. Царский закон, конечно, дело важное, но и законом людским, обычаем предков пренебрегать не следует.

Красный от гнева и стыда, Хилков, оказавшись за воротами дома боярина, дал волю своим чувствам.

– Нет, это точно он! – казалось, он готов был вернуться и приступом брать хоромы. – Ты видал, как он это? А там… Да что ему стоило!

– Ты посуди сам, – попытался образумить его Матвей. – Ряполовский ведь, коли захотел бы, мог нас вовсе на порог не пустить. А мог и порешить так же, как воеводу, чтобы в дела его не лезли. Бросили бы наши тела его слуги где-нибудь в лесу, и опять бы слухи пустили, что это разбойники. А он себя в руках держит. Вон как он саблю твою, – Матвей с трудом сдержал улыбку, вспоминая растерянный вид Ивана.

Тот хмуро отвернулся.

– Нет, с нашими предположениям к Федору Васильевичу даже идти не стоит, – твердо произнес Матвей. – Что ты скажешь? Что он тебе ковер продавать не захотел?

Хилков посмотрел на него с неудовольствием:

– По крайней мере ясно, что он себя виноватым не считает, а, значит, в бега не ударится. Подождем до завтра. А я пока подумаю, как быть.

Воевода их уже поджидал. В их отсутствие Федор Васильевич вздумал заняться делами, и тут же к нему набежали челобитчики. Когда молодые бояре вошли, двое мужиков почтенного возраста, с шапками в руках, нерешительно мялись в углу горницы, поглядывая на воеводу.

– Наконец-то! – приветствовал вошедших воевода. – У меня как раз есть дело по вашей части. Вот эти двое жалуются на своих бояр, что, мол, неправедно с них недоимки дерут!

– Чьи люди? – изображая строгость, спросил Хилков.

Один из мужиков глянул на него, недобро сверкнув глазами исподлобья:

– Семена Васильевича Гудовинского мы.

– И на что жалуетесь?

– Да мы не жалуемся, боярин. Просто есть у боярина нашего пруд, которым раньше все село пользовалось – и рыбу ловило, и воду черпало. А тут вдруг решил он за такое плату брать. И ладно бы мелочь какую – а то ведь требует в год почти рубль серебром с общины!

– И чего ж вы хотите? Его добро, он и решает, что с ним делать: может так дать попользоваться, а может и плату брать.

– Да все оно так – только ведь у многих, кроме как рыбы из пруда, и пропитания никакого не осталось! Скотину забрали, пока войска туда-сюда шастали, поля вытоптали – как жить-то?

– Отчасти он прав, – неожиданно поддержал мужика воевода. – Предписано в голодные годы боярам заботиться о мужиках своих, кормить, ежели неурожай, делиться и водой, и рыбой, и прочими дарами земли. А последние годы тучными не назовешь.

– Да он и делился ведь раньше. А тут вдруг ни с того ни с сего… И ладно бы он один, а то ведь и соседи его тоже стали прижимать! Мол, все поразорились, как жить, не знают, вот вы и решайте, как жить дальше.

– Немного странное поведение для боярина, – покачал головой Федор Васильевич.

– Мы раньше-то сами и решали, их особо не тревожили, – продолжал челобитник. – Сами промеж себя собирались, выкручивались. Но они словно привыкли, что мы все время как-то ухитряемся выход найти! И стали с нас три шкуры драть.

– Тебя как звать-то? – спросил воевода.

– Провом, – отозвался тот неохотно.

– Так вот, Пров, выходит, что сами вы их и развратили. Начальник поставлен, чтобы радеть о земле своей. За то ему и почет, и уважение, и подношение от селян. Он должен решать за других, что кому делать, чтобы всем польза была. А как он узнает, кому что надо, ежели ему никто ничего не говорит? Вы тут сами промеж себя что-то решаете, а ему только оброк платите. Ну и привыкает он, что он делать ничего не должен, а получать ни за что оброк – должен. Вроде как это его природное право. Вот ежели бы вы с него спрашивали, да за советом обращались, да говорили ему, что да как, и что у вас болит, да чего не хватает – он бы тоже, как мог, крутился.

– Да, ему скажешь, – грустно усмехнулся Пров. – К нему еще и не подступишься!

– Ну вон гости мои скажут, найдут, как подступиться.

Хилков нерешительно переглянулся с Матвеем.

– По-христиански, конечно, надо бы с вашим боярином поговорить, но не думаю, что мы тут что-то сможем сделать. Он волен в добре своем.

– Вы хоть поговорите, и на том спасибо.

Вместе с мужиками они вышли во двор.

– Ты ступай, а мне надо еще Настасью кое о чем порасспросить, – внезапно засуетился Иван.

Матвей понимающе улыбнулся:

– Ладно, сам поговорю.

Семен Васильевич Гудовинский принял Матвея не в пример гостеприимнее своего соседа и соперника. Жена боярина, дородная степенная женщина, сразу велела накрывать на стол, сам хозяин усадил гостя рядом с собой и внимательно выслушал.

Сразу покраснев от внимания, Матвей довольно путано изложил жалобу селян, однако Семен Васильевич не перебивал, дослушал до конца и только потом взорвался.

– Да эти дармоеды – им только дай волю, они бы вовсе подати платить перестали! Совсем распустились за лихолетье, пока догляду за ними не было. И они еще имеют наглость жаловаться?

– Однако, Семен Васильевич… – попытался вступиться Матвей.

– Ты, Матвей Васильевич, человек молодой да жалостливый, тебя обвести вокруг пальца могут. А за ними нужен глаз да глаз, да и веры никому давать нельзя! Расскажут, как им и есть нечего, и дети больные да некормленые, – а у самих в погребах кадушки с припрятанным добром стоят!

– Ну, Семен Васильевич, – не выдержал Матвей, – может, конечно, и есть такие, как ты говоришь – да только не думаю, что много их сыщется. Ну попадаются, может, нечестные люди – но большинство жаловаться только от крайней нужды пойдет, знают ведь, что проверить могут!