– Погодите, я распоряжусь, – вслед за ним направился и Григорий Алексеевич, оставив Матвея с Варварой наедине.
– Варвара Григорьевна! – начал было Матвей – и осекся.
– Что, Матвей Васильевич? – не глядя на него, произнесла Варвара.
– Как здоровье твое после вчерашнего? – спросил Матвей первое, что пришло в голову.
– Да твоими молитвами да старанием – неплохо, – улыбнулась девица. – А твое как?
– Да что мне сделается? – отмахнулся Матвей.
– Ты бы, может, переехал от Игнатьевой вдовы к нам? Все-таки, хоть одна башенка и сгорела, а места у нас побольше.
– Да мне, Варвара Григорьевна, вообще пора уезжать, – с трудом выговорил Матвей.
– Да? – в голосе девушки проскользнуло разочарование. – Ну, поезжай. Я понимаю, служба. Но будешь еще в наших краях – обязательно заглядывай.
– Загляну, – закончил Матвей почти шепотом.
Вернулся хозяин.
– А в какую сторону Василий Иванович направляется? – как к спасителю, обратился к нему Матвей. – Может, нам по дороге? А то мне бы тоже надо возвращаться.
– Уже уезжаешь? – Григорий Алексеевич пристально на него посмотрел. – С чем же ты приезжал?
Матвей вновь замолчал, и хозяин, не дождавшись ответа, объяснил:
– Василий едет на север, к себе. Не думаю, что вам по пути, ежели ты в Москву собираешься. Так что пока туда дорога закрыта. Дня через три снег осядет, но и там только ежели пешим пройти можно.
– Может, растает, – предположила Варвара, больше чтобы возразить отцу.
– Нет, судя по всему, этот надолго выпал. Ты вот что, Матвей Васильевич, приходи сегодня обедать.
Матвей открыл рот, чтобы что-то сказать, но так и не нашелся и потому молча поклонился:
– Непременно приду. А можно мне коня моего проведать?
– Сходи, конечно. Варвара, проводи!
Сегодня Матвей смотрел на нее совсем другими глазами. Если вчера он отстраненно размышлял, по нраву ли он ей, и мысль, что по нраву, просто доставляла удовольствие, то сегодня вдруг он отчаянно стал бояться в чем-то не угодить ей, что-то сказать не так… Потому большей частью он предпочитал молчать.
Варвара Григорьевна, как девица благовоспитанная, тоже не разговаривала с посторонними мужчинами. Потому просто молча довела его до конюшни.
– Вот он, конь твой, – указала на стойло возле входа. – Ни в чем нужды не знает. Вчера, в пожар, говорят, все кони разухарились, бегали, копытами били, а как им ворота открыли, так твой первым выбежал, и прочие за ним – вожак, стало быть.
Конь спокойно подпустил к себе Варвару, позволил положить на гриву руку и принял из ее рук угощение – в общем, признал за своего. Взгляд Матвея невольно приковался к тонкой девичьей руке, лежащей на гриве коня.
– Благодарю тебя за него, – сказал наконец.
– Ну, как видишь, все с ним в порядке, – со вздохом сказала Варя.
– Я тогда пойду, – поклонился Матвей, не придумав повода задержаться еще.
– Ждем на обед! – напутствовала его боярышня.
Выйдя на улицу, он попытался вернуть свои мысли к делу. Ведь в конце концов, Михаил Борисович его сюда послал не за девицами ухаживать, а челобитную разбирать. Мысли, правда, упорно не хотели возвращаться к челобитной, но вдруг всплывшее имя Феофана вновь вернуло его к размышлениям.
Итак, в челобитной уверяли, что это Григорий Алексеевич селян обирает, а обирал Феофан. Но Феофан же всего и лишился, причем загорелось именно у него. Казалось, есть у него неведомый враг, который хочет именно его выставить перед хозяином злодеем, а если не перед хозяином, то перед селянами. Ведь дай челобитной ход – и спрашивать бы стали с боярина, и тогда Феофан вполне мог оказаться на улице. А тут еще пожар – так Феофан оказался бы не просто на улице, а еще нищим…
И тут Матвею припомнился нищий Ванька, виденный третьего дня. Уж не мстит ли тот? Может, пересекались раньше, когда Дмитрий Алексеевич жив был? Хотя уж больно изощренной месть получалась…
Как Матвею сейчас не хватало Хилкова с его советами… Тот бы мигом все расставил по местам. Но приходилось справляться самому. А ведь поначалу дело казалось совсем простым…
Последний раз Ванька попадался ему у старосты, и Матвей направился туда.
Староста – тот самый мужик, что стоял с лопатой в первый день приезда Матвея, когда Феофан затеял свои замеры – встретил боярина не слишком приветливо и в дом не пригласил.
– Не знаешь, где найти того нищего, что у тебя потом сидел, когда мы покойного Дмитрия Алексеевича поминали?
– Ваньку-то? – Староста зачем-то оглянулся в дом. – Найду, коли он тебе нужен. Куда его прислать?
Матвей задумался. Ни вдову, ни боярина он впутывать в свое расследование не хотел.
– Скажи, чтобы к озеру приходил. На краю деревни. Я там буду.
– Добро.
Озеро – еще не замерзшее – по краям начало подергиваться тонким ледком, запорошенным недавним снегом. Середина чернела водной гладью, а вокруг к ней подступала зимняя белизна, затягивая горловину.
Камыши стояли высохшие, заледенелые, точно неуклюжие палки, натыканные по берегам.
– Любуешься? – окликнул Матвея голос Ваньки.
– Скажи, ты Феофана хорошо знаешь? – начал Матвей сразу, без приветствий.
– Управляющего Григория Алексеевича? Как не знать, – недобро хмыкнул Ванька.
– И по каким делам?
– Да по всяким. Как ты, верно, догадался, был я боевым холопом покойного Митрия Алексеевича, а тот меня с потрохами продал за свои долги Василию Ивановичу, чтоб ему пусто было.
– Странно, что на Дмитрия Алексеевича ты зла не держишь, – удивился Матвей.
– А что на него сердиться? Он был человек без задней мысли. Да, прогулял-промотал все, так с кем не бывает? Жизнь – она такая: кому угодит – кому подножку поставит. А чем неизвестным людям меня отдавать, отдал он тому, кто вроде родной человек… А Василий Иванович, видать, забыл, что боевой холоп – хоть и холоп, а воин, и его на побегушках держать нельзя. И князья в боевых холопах у бояр бывали… Я тогда от него сбежал да сюда пришел. Тут еще Митяй жив был, он меня схоронил где-то на заднем дворе, обещал подумать, как со мной быть. Да вот вишь – и шею себе свернул. И остался я теперь один на всем белом свете…
– Ты мне на жалость не дави. – Матвей неспешным шагом двинулся берегом озера к чернеющему в отдалении лесу и кивком головы позвал Ваньку за собой. – Так а при чем тут Феофан?
– А я пока мальчиком на побегушках у Василия Ивановича был, Феофан к нему частенько приезжал. Прожил я у нового своего хозяина месяца три, и за то время недели не проходило, чтобы тот не нагрянул. Меня ни во что не ставил – а ведь пока я у Митьки был, так раскланивался, как с равным! Так, пустой человек… А тебе он на что?
Начались кусты, ограждающие вход в лес. Матвей остановился:
– Понять хочу.
Он понял, что ему надо отчаянно кому-нибудь выговориться, что молчать он больше не может, и Ванька ему показался вдруг подходящим человеком.
– Служу я в приказе Особого сыска, что занимается разбирательством злодеяний бояр и воевод против малых людей. Понимаешь, вроде бы справедливость мы должны восстанавливать. И вот пришла в наш приказ челобитная, – он выудил из-за пазухи пахнущий дымом свиток и развернул. – Ты грамотный?
– Ну, буквы разбирать доводилось, – уклончиво ответил тот.
– Можешь поверить на слово. Говорится тут, что Григорий Алексеевич Плещеев притесняет своих селян, недоимки за десять лет требует, в общем, злодей, а не хозяин. Шеин Михаил Борисович, глава нашего приказа, почему-то усомнился в правоте того, о чем тут говорится.
– Я бы тоже усомнился, – хмыкнул Ванька.
– Вот и послал меня посмотреть, что да как. Я приезжаю – и вижу, что вроде бы все как раз довольны, и только Феофан что-то пытается лишку содрать. Может, думаю, виноват-то он, а кто-то, кто не знал, боярина обвинил?
– Ну, тут ты не сыщешь, кто бы не знал, кто в чем виноват! – махнул рукой Ванька. – У нас все знают: Феофан натворил, Феофану и отвечать. Идут прямо к Лексеичу, он мужик справный, сам заместо вашего приказа служит. Так что грамотку свою можешь засунуть обратно, а при случае спалить в печи и забыть о ней.
