– Ну Бог ему судья, то дела прошлые, и не для их обсуждения я вас позвал, – Филарет перешел наконец к делу, и гости его оживились.

– В Челобитный приказ подали грамоту, – патриарх вытащил свиток из складок своего одеяния, развернул. – Подали на имя самого царя. Думаю, царя-то такими пустяками беспокоить не стоит, но мне мои люди донесли, и я решил сам разобраться. Так вот, челобитчик говорит, что, когда проживал наш царь Михаил Федорович в их земле, в пору лихолетья, подарил тогда еще совсем юный паренек ему золотую застежку для плаща. Красоты она была невиданной, и недавно присланный воевода, увидав такую у простого человека, счел, что он ее украл, и велел застежку изъять, а самого человека посадить под замок. А сын этого человека теперь пишет, что неправедно воевода поступил. А тот юный паренек, что подарил ему застежку, якобы был моим сыном Михаилом.

Шеин задумался:

– Так, может, ты у сына своего спросишь, как дело было?

– Во-первых, – назидательно заметил Филарет, – грешно царя подобной ерундой отвлекать. А во‑вторых, – добавил он с улыбкой, – я уже спрашивал, и он сказал, что правда дарил, но кому – не помнит.

– Но хотя бы помнит, за что?

– Такое не забывается, но тут я и сам могу угадать, – отвечал Филарет. – Это ведь случилось, как раз когда сына моего освободили из польского заточения в Кремле, и многие думали, что он с ляхами заодно. Тогда кто-то помог им тайно выбраться из Москвы и отвез в Кострому, в монастырь. А сын мой уже тогда был царской души человек, – с улыбкой продолжал патриарх. – Коли помогли ему – так он с себя готов был снять последнее и отдать. Вот, думаю, и наградил помощника тем, что было при нем. Стало быть, желаю я, чтобы ты разобрался: тот ли это человек, что сыну моему некогда помог; та ли эта застежка, что от сына моего попала; а коли даже и та – то выкупить бы ее и вернуть в казну, а то беды он с ней все одно не оберется – негоже простым селянам с золотыми застежками разгуливать. Вот такая у меня к тебе просьба.

– Как же я узнаю, та это или не та? – возразил Шеин. – Только ежели ее забрать да царю привести, чтобы признал.

– А вот тут я тебе помогу, – Филарет извлек другую грамоту из складок одеяния. – Дело это довольно давнее. Был у меня некогда редкий искусник, золотых дел мастер. Еще при рождении сына моего я ему заказал золотую пряжку на пояс и золотую застежку для плаща. Тот все славно сработал, принес и, узнав, что я готовлю это в подарок сыну, вручил с напутствием, сказав, что ожидает его великое будущее. Не ошибся, как видишь. Впрочем, подозреваю, что он всем, кому подносил свои изделия, такое говорил; но вот тут не промахнулся. Потом искусника этого у меня попросил Годунов, да так и не вернул, – Филарет вновь усмехнулся, но на сей раз его усмешка была грустной, – и позже я узнал, что он оказался как раз при том монастыре, куда уехали сын мой с женою моей, поскольку был тот монастырь в вотчине Годуновых. Так вот, съезди в монастырь, – и коли жив он, то признает свое творение. Он же и подскажет цену, чтобы селянин, оказавший услугу моему сыну, в накладе не остался.

– Ну а ежели выяснится, что правда все так и обстоит, как в челобитной описано, и воевода несправедливо отобрал подаренную вещь, – что с воеводой делать?

– Ты мне, главное, отпиши, а мы тут придумаем, что с ним делать. С одной стороны, его тоже понять можно – и впрямь могут возникнуть сомнения, откуда у селянина золотая застежка. Но с другой – есть у меня подозрение, что воевода отобрал вовсе не чтобы отдать в казну, а чтобы забрать себе. Потому как от него я никаких грамот не получал, что якобы нашел он царскую украденную вещь и желает вернуть. Справедливость, друг мой, крайне хрупкая вещь. Ее один раз нарушишь – и доверия тебе не будет. А без доверия слушать тебя будут только из-под палки. Потому, вероятно, придется его оттуда снять и отправить в другое место. Наказывать-то, вероятно, не стоит – зачем позорить род, тем более что и не докажешь ничего? А вот убрать оттуда надо.

– Но коли он ничего не доносил, он может и отпираться начать, что, мол, не видел, не знаю!

– А вот тут у меня сыну моему веры больше, – отвечал Филарет. – Не мне тебя учить, но тогда надо будет как-то вывести боярина на чистую воду; и вот коли выяснится, что он еще и утаить ее хочет – тогда спрос будет по всей строгости. Ну и пом-ните, что дело государственное, и на сына моего никакой тени бросить оно не должно.

– Однако ж с воеводой как-то надо будет объясниться, коли застежка у него, – задумчиво проговорил Шеин. – Мы хоть взглянуть на нее должны!

– К воеводе пойдете, только ежели не сыщете мастера, что ее изготовил. В том у меня вам настоятельный наказ. Мастеру объясните, кто его спрашивает да зачем, – думаю, он быстро все вспомнит.

По выходу от патриарха молодые бояре наконец спокойно выдохнули. За столом у Филарета оба боялись даже дышать, дабы не вызвать неудовольствия того, кого Шеин почитал выше царя. Теперь же Михаил Борисович наконец соизволил обсудить с ними предстоящее дело.

– Даже не знаю, как вас напутствовать, но сами понимаете, что дело сугубо тайное, и огласки никакой быть не должно, – произнес он. – С чего думаете начать?

– Найдем этого мастера, – отозвался Хилков.

– Странно, что он оказался там же, где и застежка, – проговорил Матвей задумчиво. – Ведь какими разными путями шли! Разошлись из вотчины Романовых двадцать лет назад, а то и более, мастера в одну сторону кидало, его творение – в другую; а вот ведь – сошлись под одним воеводой…

– Да, неисповедимы пути Господни, – согласился Шеин. – Нате вам, изучите челобитную покамест. Из нее тоже много чего узнать можно. Что за человек писал, когда, где – помните, что и с ним вам тоже надо бы встретиться да поговорить, но так, чтобы он не понял, откуда вы и зачем его расспрашиваете.

– Ну ты, Михайло Борисович, и задачки задаешь! – воскликнул Иван. – Как же мы его расспросим, не говоря зачем?

– А уж тут проявите смекалку, – усмехнулся Шеин. – Не зря же я вас Филарету расхвалил? Вон, в позапрошлый раз Матвей как придумал Рябого на приманку взять? Может, и тут что разыграете…

– Что мы, скоморохи, что ли, какие, всякий раз из себя невесть кого изображать, – проворчал Иван.

Матвей между тем с любопытством изучал челобитную. Они сидели верхом, кони медленным шагом шли привычной дорогой, и можно было не отвлекаться на управление конем.

Шеин заглянул Матвею через плечо:

– И что думаешь?

– Писал писарь – стало быть, сам челобитчик неграмотный. Но на писаря средства есть – стало быть, не из бедных.

– Или наскреб последнее, поскольку последнего лишился! – возразил Хилков.

– Тоже может быть, но держать столько лет дорогую вещь, и в голод ее уберечь, и в лихолетье – значит, было на что еще жить.

– Справедливо, – согласился Шеин.

– Более, пожалуй, все.

– Ну а кто он, по-вашему?

– Селянин какой-нибудь, – предположил Матвей.

– Помните, что Филарет говорил? Он помог сыну его из Москвы в Кострому добраться. Странный селянин, не находишь?

– Тогда, возможно, купец или приказчик купца?

– Возможно, – согласился Шеин. – В общем, разыщите его на месте.

Он остановил коня возле здания Разрядного приказа – самого крупного из всех приказов, для которого хоромы восстановили первыми после пожаров и разорения.

– Ну-ка, подождите меня здесь, – велел боярин.

Он вернулся довольно быстро, держа в руках небольшой лист бумаги.

– Вот, сделали мне выписку про то, кто нынче в Костроме воеводой.

– Про то я и так знаю, – усмехнулся Хилков, – там дядя мой был воеводой до недавних пор, а года три назад его сменил Василий Петрович Щербатый.

– Ты смотри, какой прыткий! – похвалил Шеин. – Верно. Да только вряд ли ты все про преемника своего дяди знаешь. Вот, возьмите, изучите на досуге. – Он протянул Хилкову лист и запрыгнул в седло, после чего все трое двинулись дальше – к дому боярина.

Возле своего крыльца Михаил Борисович остановил спутников.