– Ну а что, ежели он окажется не орудием Божиим, а дьявольским промыслом? – настаивал Хилков. – Суд в царевой волости принадлежит только людям царя. Да и с чего мы ему верить должны? Вдруг он нам наобещает, а сам приятеля своего от наказания уведет?

– Ты ведь знаешь Ряполовского, – напомнил Матвей. – Знаешь, как он мыслит, что считает. Не думаю, что он обманет.

Хилков снисходительно посмотрел на своего юного друга:

– Доверчивый ты, Матвей, жизни не знаешь. Да мало ли кто чего наговорил! Всяк у нас праведник, пока его лично не коснется.

– Я поеду с ним, – вдруг предложил стремянный, молчавший до сих пор. – Поеду и посмотрю, что будет.

– Один? – ужаснулся Хилков.

– Один, – решительно тряхнул головой Потапов.

Хилков поразмышлял и наконец обратился к Ряполовскому:

– Хорошо, поступай сам, как знаешь, но Дмитрий Потапов, стремянный убитого Гудовинским, поедет с тобой.

– Потапов? Пусть едет, – кивнул Ряполовский не задумываясь.

– Удачи тебе, – напутствовал его Хилков, перекрестив в спину.

Возвращались они медленно. Небо хмурилось, по лесу проносился ветер, сбивая первую пожелтевшую листву. Когда впереди уже виден был город, слева, из поля, до них донесся отчаянный крик:

– Помогите!

Стрельцы схватились за оружие.

По краю леса мчались два всадника. Впереди на белом измученном коне, переваливаясь в седле, бешеным наметом летел человек в богатом кафтане, с меховым опашнем на плечах – Матвей с удивлением признал в нем боярина Гудовинского. А следом широкими скачками приближался конь стремянного Дмитрия Потапова.

– Слава Богу! – Гудовинский почти влетел в ряды небольшого отряда. – Спасите! Меня хотят убить. Я все расскажу, отдаю себя в руки милосердного нашего царя и слуг его!

Подскакавший стремянный казался воплощением мести. В руке его была зажата сабля, занесенная для удара.

– Где он?

Хилков решительно преградил ему путь:

– Всё, довольно! Виновный сам обратился к нам за защитой, теперь он в руках царевых слуг. Мы позаботимся, чтобы он получил по заслугам.

– Вы не понимаете! – Потапов все рвался к боярину. – Я сам должен это сделать!

– А то Ряполовский не простит? – понимающе спросил Матвей.

Потапов как-то сник после этих слов.

– Хватит уже! Хватит! – решительно воззвал к нему Хилков, тряся за плечо. – Все! Будет. Благодарим тебя за службу и рвение, и Ряполовскому низкий поклон, но наказывать своего боярина будет царь.

Гудовинского провели к воеводе.

Оказавшись в безопасности от стремянного и Ряполовского, перепуганный боярин обрел прежнюю горделивую осанку и походку. Вошел к воеводе он уже скорее как хозяин, чем как проситель.

– Да, – начал он вместо приветствия. – Да, это я убил Головина. И Ряполовский, будь он на моем месте, сделал бы то же. Потому что никакой царский холоп не может мне указывать!

– Коли ты забыл о христианских заповедях, – тяжело начал Федор Васильевич, – то и я с тобой на понятном тебе языке говорить буду. Так вот: ни один человек – будь он хоть король иноземный, хоть сам папа римский – не смеет поднимать руку на царских людей. А кто посмел – с того спрашивать буду я. Уведите его!

Боярина поместили в тот самый поруб, из которого недавно выпустили Потапова.

С самим же стремянным простились, и Хилков извинился, что так долго его продержали.

– Заговорил бы раньше – раньше бы вышел.

Потапов махнул рукой:

– Верность ныне не в чести.

– Ошибаешься, – возразил Хилков. – Верность всегда ценится. И коли верность холопа какого-нибудь недорого стоит, то верность человека достойного нужна государю.

– А с Ряполовским мы поговорим, – заверил Дмитрия Матвей.

Потапов поспешил к семье, а Матвей предложил сразу найти Ряполовского.

– Ну нет, к нему я больше не пойду! – воскликнул Хилков с некоторым испугом. – Хватит с меня. Лучше пойду с Потаповым, попрощаюсь с Настей.

– А я думал, ты жениться собрался, – лукаво улыбнулся Матвей.

– Девица она, конечно, видная, – задумчиво протянул Хилков. – Да только батюшка мой явно такой мой выбор не благословит. Ну, впрочем, поговорю я с ним, а там поглядим. А ты ступай – может, Ряполовский уже вернулся!

Отряд боярина как раз въезжал к нему на двор, когда Матвей дошел до хором Ряполовского.

– Поклон тебе, Василий Семенович, от воеводы и от меня лично, – он склонился перед хозяином.

Ряполовский слез с коня, подошел к гостю:

– Не справился Потапов, верно?

– Боярин Гудовинский пойман царскими слугами и передан воеводе, – отозвался Матвей словами, слышанными от Хилкова. – Он сам к нам примчался и сам попросил о защите.

Ряполовский презрительно скривился:

– Так я и думал. Слаб был Семен Васильевич духом, не таким лезть в вожди.

– Просьба у меня к тебе, дабы снял ты всякую нелюбовь с Дмитрия Потапова, стремянного убиенного воеводы.

– К нему у меня нелюбви нет, – отозвался Ряполовский. – Хотя и любви тоже. Пусть живет себе. Неправ я был, когда пытался Гудовинского обелить. Не стоит он того. Ну что же, коли сам он себя отдал в руки царских слуг, – стало быть, вам его и судить. Более ничего ты не хочешь мне сказать?

– Хочу, Василий Семенович, – кивнул Матвей. – Помоги новому воеводе в волости его осмотреться да обустроиться. Вам с ним, я надеюсь, еще долго вместе существовать.

– Чем смогу, помогу, – пообещал Ряполовский. – Надеюсь, он человек достойный.

Когда Матвей вернулся к воеводе, Хилков уже был там и как раз начал рассказывать, как все-таки совершилось убийство Головина.

– Видимо, Семен Васильевич был прав, говоря, что на его месте Ряполовский мог сделать то же самое. Оба они не любили царского воеводу и не терпели ущемления своих прав, сами же постоянно пытались ему навязать, что он должен делать. В общем, на время забыли они свою нелюбовь друг к другу и вместе постоянно ссорились с воеводой. Кончилось тем, что однажды Семен Васильевич повздорил с ним очень крупно, и дело дошло до драки. Как мы и думали, не слышать такое не могли – Потапов слышал ссору.

– И что же он?

– Побежал на крик. В чем была суть ссоры, он не знает, но видел, как все случилось. Так вот, в порыве гнева, что «какой-то царский холоп» считает себя вправе ему указывать, Семен Васильевич выхватил саблю и раскроил воеводе голову. Стремянный вбежал в комнату, но было поздно. Боярин пригрозил Потапову, что, коли тот скажет кому-нибудь, ни ему, ни его семье не жить. И они сговорились, что Потапов все устроит: положит воеводу на кровати, сделает вид, что это мужики его порешили, и так и будет всем говорить.

– То есть сам стремянный ни при чем? – уточнил воевода.

– Ну как ни при чем: ежели бы он сразу сознался, мы бы пять дней не потеряли. Но – да, в гибели своего хозяина он неповинен.

– Чего же испугался Гудовинский, когда вы к нему поехали?

– Вернувшись после убийства к себе, он обнаружил, что кафтан его забрызган кровью, и, не желая мараться сам, отдал холопам, чтобы сожгли. А те пожалели дорогую сряду и припрятали. Гудовинский узнал о том, но поначалу не придал значения, пока мы не собрались проводить обыск. Когда же Матвей сказал ему, что поедет в его имение разбираться, Гудовинский испугался, что даже коли он ничего не найдет, кто-нибудь из мужиков или холопов сболтнет, что знает, и все вылезет наружу, а потому решил убрать и Матвея, и на всякий случай – Потапова, который хоть и молчал, но тоже мог проговориться.

– А Ряполовский?

– Он решил, что Гудовинского надо защищать, ибо тот «свой», и негоже, чтобы он попал в руки царских слуг. А потому тоже пригрозил Потапову, подтвердив угрозы Гудовинского. В итоге стремянный и молчал, рассказывая всем разные небылицы о смерти своего хозяина. А Гудовинского теперь нам с собой забирать?

– Я о нем позабочусь, – ответил воевода.

Впрочем, заботиться не пришлось. Наутро Семена Васильевича Гудовинского нашли мертвым в порубе. Некоторые полагали, что он сам себя порешил, хотя непонятно чем, но Хилков был уверен, что его отравили. И даже догадывался, по чьему наущению, однако новое дело начинать не стал – слишком явным был новый виновник, а старый виновник все равно получил по заслугам.