Матвей, не выдержав, бросился на Феофана и, сграбастав его ворот, прижал к стене, испытывая неодолимое желание его придушить.

– Да ты понимаешь ли, что там Варвара чуть не сгорела? Ты сам-то кто после этого? Человек али бес?

– Пусти, боярин, – Феофан отвернулся и зажмурился.

– Рассказывай все, пока я людей не позвал! – грозно произнес Матвей, слегка ослабив хватку, но не выпуская ворота управляющего.

– А чего говорить? Василий Иванович всегда жалел, что владения их рода так разделились, что у каждого – мелкий клочок. И мечтал все собрать воедино. И мне предлагал – ты, мол, управляющий знатный, мог бы управляться не с малым уделом, а с большой вотчиной.

– А уж воровать там как можно! – не удержался Матвей.

– Зря обижаешь, – недовольно шмыгнул носом Феофан. – Все имение Дмитрия Алексеевича, что тот спустил, Василий Иванович себе забрал.

– Вместе с его холопами, – кивнул Матвей. – А вот Григория Алексеевича обобрать было труднее. И вы решили вместо него Дмитрия сюда посадить? – Он внимательно вглядывался в лицо управляющего. – Но что-то у вас не срослось. Или с коня должен был Григорий Алексеевич упасть? – вдруг сообразил он.

Феофан, отвернувшись вбок, отчаянно кивнул, не открывая глаз.

– Кто ж знал, что они с утра конями поменяются, – признал Феофан. – Но я не думал, что там кто-то насмерть убьется! – поспешно заверил он. – Ну расшибся бы хозяин, при нем опекуном бы стал Василий Иванович – Дмитрия-то Алексеевича никто бы не допустил. По то и была челобитная, дабы сюда кто приехал из Москвы разобраться, да и выяснил бы, что Дмитрия Алексеевича к делам допускать нельзя, и все имение отходил Василию Ивановичу.

– Ну да, а потом вдову в монастырь, дочку замуж, а ежели калекой ее сделать, так и замуж никто не возьмет – тоже в монастырь! – чувствуя, как закипает в нем гнев, крикнул Матвей.

– Да не думал я, что там кто-то есть, – боясь открыть глаза, испуганно оправдывался Феофан. – Они ведь в горнице все сидели. Я тайком перенес свои вещи в светелку Василию Ивановичу, он пообещал меня к себе взять. А мне надо было как-то объяснить, куда все мое делось, – вот я и подпалил сдуру.

– Воистину, сдуру… – Матвей отпустил горло управляющего. – Иди отсюда. Не мне тебя судить, с хозяином сам объясняйся; но если не хочешь, чтобы я тебя в Разбойный приказ сдал, сегодня же отсюда уезжай. Хоть к Василию Ивановичу, хоть в монастырь, хоть к татарам или казакам.

Феофан, потирая горло, направился к выходу.

– Со мной-то что тебе велел Василий Иванович сделать? – окликнул его Матвей.

– В лес завести и там оставить. А знакомый охотник должен был тебя ненароком подстрелить, как бы по ошибке.

– Ну благодарствую, что не отравить на пиру, как Скопина-Шуйского, – усмехнулся Матвей.

Наверное, именно это вспомянутое давеча событие и насторожило его, когда вдруг Феофан стал напрашиваться в проводники.

Управляющий мигом припустил прочь. Матвей остановился, погладил коня:

– Скоро в дорогу! – и неторопливо вернулся в горницу.

– Что-то Феофан быстро собрался, – вошла следом за ним мать Варвары – Анна Дмитриевна. – С утра бы уж и поехали!

– Я не поеду. – Матвей собрался с духом. – Григорий Алексеевич, Анна Дмитриевна, я бы хотел… В общем, прошу благословения вашего, на брак с дочерью вашей.

– Я так и думал, что ты неспроста приехал! – прищурился боярин. – Ну а что Варвара?

– А она сказала, что против воли батюшки не пойдет, – отозвался Матвей.

Уезжал Матвей через три дня уже женихом. Обещал заслать сватов, честь по чести, как установится путь – в зиму, как можно быстрее. А пока ему надлежало вернуться в Москву и доложить Шеину свои выводы.

– Задержался ты, брат! – приветствовал его Михаил Борисович. – А говорил – тут и думать нечего…

– Ошибся, – признал Матвей.

– Это ничего, – усмехнулся Шеин. – Умный человек способен совершить такие ошибки, до которых глупый просто не додумается. Так в чем дело было?

Матвей начал обстоятельный рассказ с самого начала.

– Василий Иванович, брат Григория Алексеевича двоюродный, надумал собрать всю вотчину Плещеевых в одних руках.

– Надо понимать, в своих?

– Да. И подговорил управляющего Григория Алексеевича, Феофана, ему в том поспособствовать. Они решили, что подстроят падение с лошади боярина, чтобы, по немощи его, управлять бы пришлось его родному брату Дмитрию Алексеевичу. Человек он был непутевый и быстро бы все имение растратил, но, чтобы избежать этого, решили они написать челобитную в наш приказ, дабы человек из Москвы засвидетельствовал, что Дмитрий Алексеевич управлять делами не может, свое имение растерял, люди его не любят, а потому переходит оно в ведение Василия Ивановича, как ближайшего родича. Но случилось так, что Дмитрий Алексеевич и Григорий Алексеевич на охоте поменялись лошадьми, и подпруга лопнула не у того. Да так неудачно, что Дмитрий Алексеевич и вовсе шею себе свернул.

– Замысел хитрый, да бесовский, – покачал головой Шеин. – Как ты все это раскрыл?

– Случайно, Михаил Борисович. Смекалки да опыта Ивана Хилкова мне очень не хватало. По счастью, заговорщики, когда все пошло не по их замыслу, стали заметать следы. Управляющий устроил пожар, а меня вовсе решили убрать с дороги.

– Это как?

– А в самом что ни на есть прямом смысле. Феофан собирался завести меня подальше в лес – благо снег выпал – да и бросить там, а чтобы я не вышел ненароком, должны были меня потом пристрелить.

– Что-то их совсем понесло…

– Так ведь дело-то все больше и больше Разбойным приказом пахло! Дмитрий Алексеевич шею себе сломал. В пожаре чуть дочь Григория Алексеевича не погибла. А я тут везде брожу да и копаю не там, где надо. Видно, испугались…

– Да, а к весне, когда тебя найдут, уж и не сыщешь, что там случилось… Но ты не выглядишь очень огорченным?

– Нет, – Матвей невольно разулыбался.

Как-то даже опасность гибели в лесу его не испугала. Да и в глубине души он не очень верил в нее. В конце концов, откуда он только ни выбирался – чтобы родной лес да и погубил его? А вот встреча с Варей с лихвой окупала все тревоги.

– Жениться я надумал, Михайло Борисович.

– На дочери Григория Алексеевича? – догадался Шеин. – Дело хорошее. И род хороший. Такие плохому не научат. Ну тогда ясно, что тебя так долго не было. И для себя тоже старался?

– Михайло Борисович! – возмущенно воскликнул Матвей, пораженный, что его действия можно истолковать подобным образом. Ни разу за все дни, проведенные под Суздалем, ему и в голову не пришло, что у него тут может быть какая-то своя корысть.

– Извини. Но видишь, как получается: когда о высшем благе думаешь – и всем хорошо выходит. Хотя самому старающемуся – и не всегда; порой самому оно и выходит боком, да зато другие о нем всегда с теплом вспоминают, ибо всем от дел его светлее становится. Но коли о своем благе печешься – бывает, что и выгорает дело. Да и часто выгорает… Да только счастья оно ни тебе, ни другим не приносит. А ты вот: заботился о справедливости и человека от смерти, верно, спас – не думаю, что они бы остановились, раз не того угробили, попытались бы вдругорядь, только ты им мешал – и себе невесту нашел. Сам-то рад?

Матвей не ответил, только шире заулыбался.

– Не забудь на свадьбу позвать. Но видишь – чутье меня не обмануло. Не все так просто оказалось. Сдавать их или нет в Разбойный приказ – это я еще подумаю; с одной стороны, убивать-то они никого не собирались, но замысел их добрым не назовешь. Возможно, и с Филаретом надо будет поговорить. Поглядим.

Наконец установился путь, и по зимнему снегу в приказ приехал Иван Хилков. А Матвей, наскоро поделившись с другом новостями, засобирался домой – ему тоже было о чем рассказать родным.

Он возвращался той же дорогой, которой меньше года назад приехал сюда из родного имения, но теперь уж ни белокаменный Кремль, оставшийся позади, ни торчащие по бокам плетни, ни петляющая впереди дорога не казались ему чужими. А побывав и на юге, и на западе, и на севере, и на востоке, он с удивлением осознал, что и вся огромная земля была ему родной уже не только на словах…