За моей спиной, плавно водя стволом из стороны в сторону, страховал тылы Витек – молодой парень, которому даже не перевалило за двадцать. В его руках была снайперская винтовка, обмотанная маскировочной лентой, также оснащенная тихим прибором бесшумной стрельбы. Витек стрелял так, будто родился с винтовкой.
И, наконец, Седой. Мужик неопределенного возраста, почти старик, с глубокими морщинами, изрезавшими лицо словно овраги. Он флегматично жевал незажженную спичку.
– Ну ты, Седой, как из дешевого боевика, – усмехнулся я. – Кобра!
– Кто? – спросил Витек.
– Да ты такого и знать не будешь, – усмехнулся Седой. – Это еще в 90‑е был такой фильм со Сталлоне. Странно, что ты, командир, знаешь.
В его могучих, мозолистых руках покоился тяжелый помповый дробовик двенадцатого калибра. Седой был нашим щитом и нашим проклятием в этой миссии. Дробовик не заглушить. Если Седому придется нажать на спуск, это будет означать, что скрытность провалена и начался откровенный забой. Но по площадям лупит, как и пулеметом не получится добиться эффективности.
– Все группы готовы? – тихо спросил я.
Мне кивнули головами. Тут же Лиза сделала едва уловимое движение рукой. Щелчок перекушенной дужки замка показался мне оглушительным, хотя на самом деле он прозвучал тише, чем хруст сухой ветки. Она брызнула из баллончика WD‑40 на петли калитки и медленно, миллиметр за миллиметром, потянула створку на себя.
Путь на территорию был открыт.
Мы скользнули внутрь. Казалось, что прошло не так и много времени, но двор медицинского цента уже зарос густой, неестественно высокой травой, даже и пробивающейся сквозь трещины в асфальте и между плитками. Тут было относительно спокойно, если не считать несколько человеческих растерзанных тел, брошенные носилки, инвалидные коляски, явно выпавшие с верхних этажей, личные автомобили и скорой помощи, три грузовика, один из которых был даже и не разгружен.
В воздухе, даже здесь, на подходе к главному входу, уже висел тяжелый, спертый запах застоявшейся воды, старых медикаментов и той специфической, сладковатой гнили.
Мы подобрались к главному входу центрального корпуса. Широкие автоматические двери из толстого стекла были наполовину раздвинуты и заклинены. Внутри царил кромешный мрак.
Лиза первой шагнула в зев здания. Я пошел следом, включив на груди тактический фонарь с красным светофильтром – молчуны не реагировали на свет, но нам нужно было видеть, куда мы ступаем. Следом скользнули Леха и Витек. Замыкал Седой, ступая мягко, перекатываясь с пятки на носок, чтобы не хрустнуть мусором под подошвами тяжелых ботинок.
Просторный холл регистратуры встретил нас затхлой прохладой. Пол был усеян разбросанными бумагами, медицинскими картами, битым стеклом и гильзами. Кто‑то когда‑то пытался держать здесь оборону. Ну или отступал. Безуспешно. Бурые пятна, навсегда въевшиеся в плитку, красноречиво говорили о финале этой драмы. Людей не вывели. Или не всех… все же складывалось впечатление, что часть людей могли уйти.
Лиза вскинула сжатый кулак. Внимание.
Все мгновенно замерли. Я повел стволом фонаря вправо, туда, где раньше был гардероб.
В красном полумраке, среди рядов пустых вешалок, стояли они. Трое. Худые, непропорционально вытянутые фигуры. Бледно‑серая кожа обтягивала кости. Они стояли неподвижно, лишь их головы неестественно, мелко подергивались, словно у птиц, прислушивающихся к червям под землей. Голодные, наверное, так как болезненно худые, если бы речь шла о человеке.
Стрелять было нельзя. Даже глушитель издает звук лязгающего затвора и хлопок выходящих газов. В гулкой акустике больничного холла это сработает как гонг.
В это время группа Шторма отправилась налево, третья группа – прямо, к выходу из холла регистратуры на уличное пространство с фонтанами и лавочками.
Я посмотрел на Лизу и кивнул. Она убрала пистолет‑пулемет на ремень и извлекла из ножен свой матовый, не бликующий нож. Леха сделал то же самое, обнажив десантный тесак. Я достал свой клинок. Витек взял нас на прицел, готовый в случае провала снять тварей из винтовки, а Седой просто замер, превратившись в статую.
Мы двинулись вперед. Каждый шаг занимал несколько секунд. Опустить ногу, нащупать ровную поверхность без стекол и бумаг, плавно перенести вес. Сердце колотилось так громко, что мне казалось, молчуны вот‑вот услышат его стук. Расстояние сокращалось. Десять метров. Пять. Три.
Вонь от них исходила невыносимая – смесь аммиака, старой крови и плесени. Мы распределили цели взглядами. Лиза брала крайнего левого, Леха – правого, я – того, что по центру.
Синхронный бросок. Никаких боевых кличей, никакого резкого выдоха.
Лиза скользнула за спину своему молчуну, левой рукой в перчатке намертво зажав ему пасть, а правой вогнав нож точно у основания черепа, перерезая спинной мозг. Тварь лишь мелко затряслась и обмякла. Леха сработал так же чисто: его огромный тесак с противным влажным хрустом вошел в висок противника.
Это нужно было сделать им, обязательно. Они только дистанционно расправлялись с молчунами. Так что… своеобразное боевое крещение случилось.
Между тем, и я прыгнул на своего. Левая рука на шею, нож в затылок. Но лезвие, скользнув по влажной, склизкой коже, ударилось в кость чуть под углом. Молчун дернулся. Из его глотки вырвался тихий, булькающий сип, а когтистая рука судорожно взметнулась вверх, задев стоящую рядом металлическую стойку для капельниц.
Стойка качнулась. И с мерзким, пронзительным звоном рухнула на кафельный пол.
В звенящей тишине мертвого здания этот звук показался мне взрывом авиабомбы. Я дожал нож, ломая позвонки, и тварь рухнула к моим ногам, но было уже поздно.
Эхо от падения стойки еще гуляло по этажам, отражаясь от стен длинных коридоров, уходящих вглубь корпуса, и шахт лифтов. Мы замерли, перестав дышать.
Секунда тишины. Вторая.
А затем из темноты главного коридора, ведущего к посту охраны и, как мы предполагали, оружейке, донесся звук. Это было тихое, ритмичное щелканье. Щелк‑щелк‑щелк. Словно кто‑то быстро перебирал языком по нёбу. Эхолокация.
И тут же этот звук был подхвачен сверху. Со второго этажа. С третьего. Из подвала. Здание, которое казалось мертвым, внезапно ожило. Сотни щелчков слились в один сплошной, нарастающий гул, похожий на треск гигантского роя саранчи. К этому звуку примешался шелест множества босых ног, стремительно несущихся по кафелю и бетону.
– Сука… – одними губами выдохнул Леха, вскидывая автомат и снимая его с предохранителя.
Лиза мгновенно оказалась у колонны, принимая изготовку для стрельбы. Витек отступил на пару шагов назад, занимая позицию за массивной стойкой регистратуры, его глаз намертво прилип к оптике.
Они учуяли нас. Точнее, они точно знали, откуда исходил звук.
Из черного зева коридора метнулась первая бледно‑серая тень. Она двигалась немыслимыми, ломаными зигзагами, отталкиваясь от стен.
– Пут‑пут‑пут! – трижды негромко кашлянул автомат Лехи, выплевывая гильзы.
Три пули прошили грудь и голову твари, отбросив ее назад. Но за ней уже неслись еще двое. А по лестничному пролету слева кубарем скатывался десяток молчунов, ориентируясь на звук выстрелов. Маскировка слетела. Игра в прятки закончилась.
В наушнике сквозь треск помех прорвался голос Лысого из третьей группы:
– Первый, Первый, это Третий! У нас движение! Они лезут из окон второго этажа и прыгают на нас! Принимаем бой!
– Второй в контакте! – заорал Штурм. – Их тут сотни! С хрена ли так много? Отходим к периметру!
Один из молчунов, невероятно длинный и тощий, проскользнул под линией огня Лизы и прыгнул прямо на Витека. Снайпер не успел перевести длинный ствол винтовки.
И тогда тишину окончательно порвало в клочья.
Седой передернул цевье своего дробовика. Звук досылаемого патрона прозвучал как приговор.
– Ба‑ах!
Ослепительная вспышка магниевого пламени осветила холл. Грохот выстрела двенадцатого калибра в замкнутом пространстве ударил по ушам так, что я на секунду потерял ориентацию. Заряд картечи встретил прыгнувшего молчуна в воздухе, буквально разорвав его пополам, задел двух других чуть подальше. Кровь и куски плоти веером разлетелись по стеклам регистратуры.