Литмир - Электронная Библиотека
A
A

– Твою мать… что они делают? – вдруг яростно прошипел Борец, оказавшийся слева от меня, на соседней ели.

До этого момента именно в нём, из всей нашей разведгруппы, я сомневался больше всего. Тот же Литёха, хоть в первое время и выдавал слишком много ненужных эмоций, после жесткой воспитательной беседы стал словно бы своим, влился в механизм.

Димитрия тоже отпустило – хотя поначалу казалось, будто он находится под долгим воздействием каких‑то мутных, запрещенных веществ (причём веществ, категорически запрещенных мной в нашем новом, хрупком мире). А вот здоровяк Борец всё это время казался чужеродным элементом. Словно он оставался с нами исключительно по холодной необходимости выжить, а не потому, что искренне принял мои принципы управления и саму идею существования нашей маленькой, но, как я отчаянно надеялся, жизнеспособной общины.

Но сейчас, краем глаза наблюдая за тем, как искренне он возмущен увиденным в бинокль, как хищно скрипят его зубы и как он тяжело, прерывисто сопит, я понял обратное.

Борец до того напрягся, что, казалось, был готов прямо сейчас в одиночку выскочить из нашего надежного укрытия и дать этим выродкам – уже не совсем людям, хоть и далеко не молчунам, – кровавый бой. В этот миг я осознал: он правильный парень. С внутренним стержнем. А значит, со временем будет с нами не только по сухой необходимости, но и по зову своего обостренного сердца.

На то, из‑за чего так сильно и страшно злился Борец, я отчаянно не хотел смотреть. Внутренности сводило от холодной ярости, но взгляд то и дело магнитом притягивало к ярко освещенному центру вражеского двора.

Прямо посреди ухоженного газона одного из участков была стенка из древен с набитыми на них толстыми досками. И словно бы на кресте, распятым, висел мужик. Абсолютно голый, истерзанный в мясо, покрытый густой сетью кровоточащих порезов и черных гематом. Он уже безвольно опустил голову на грудь, но его ребра всё ещё судорожно вздымались. Он ещё дышал.

– Зачем это? – сдавленным шепотом выдохнул Борец. – Уже гуманнее убить.

Его, видимо, настолько распирало от увиденного кошмара, что он напрочь забыл о дисциплине и нарушил мой прямой приказ соблюдать абсолютное молчание.

И, конечно же, вернувшись на базу, я влеплю ему жесточайший выговор по этому поводу. Пропесочу так, что мало не покажется, чтобы впредь неповадно было. Но прямо сейчас, лежа в мокрой грязи, я понимал одну простую истину: если рядом с тобой находится живой человек с не выжженной душой, то его первобытные человеческие эмоции в моменты такого шока могут оказаться гораздо сильнее любого армейского устава, чувства долга или командирского приказа.

Я ничего ему не ответил. Хотя сам прекрасно понимал, ради чего творится такое запредельное зверство, да ещё и так демонстративно, напоказ. Волк и его приспешники планомерно и жестоко ломали людей. Вытравливали из них всё человеческое, превращая тех, кто в прошлом был личностью, в бесхребетную, покорную массу, способную лишь животно бояться и беспрекословно подчиняться. Наверняка этот несчастный на кресте имел неосторожность оказать сопротивление или вслух высказался против их садистских порядков…

Что же касается самого факта распятия – мы об этом уже догадывались, но сейчас я окончательно уверился: Волк надумал сколотить здесь какую‑то свою, извращенную новую религию. Этот ублюдок был по‑своему умен и расчетлив. Он понимал, что держать людей в рабском повиновении можно не только первобытным страхом, лишениями и постоянными угрозами. Куда надежнее – вдолбить в их сломленные умы нужные идеологические нарративы, сделать из них послушных фанатиков, безоговорочно верящих в божественную, сверхъестественную власть своих хозяев.

В том рухнувшем мире, который исчез не так уж и давно, реализовать подобное в таких масштабах было сложно. Хотя и тогда возникали жуткие секты, и люди, как ни странно, велись на эти околорелигиозные извращения. А уж здесь, на пепелище цивилизации, где царит отчаяние, подобных кровавых изуверств расцветет в сотни раз больше.

В этот момент, когда я думал о вызовах современности, на залитую прожекторами площадку вышли пятеро. Впереди по‑хозяйски вышагивал он – тот самый Волк, с которым я когда‑то вел напряженные переговоры. Его бойцы выволокли во двор молодую женщину. Абсолютно голую, истерзанную, грязную. Она неотрывно смотрела прямо перед собой мертвыми, стеклянными глазами, словно ослепла или потеряла рассудок, в точности как те безмозглые твари‑молчуны в лесу.

Отсюда, из‑за гудения генераторов и шума ветра, нам не было слышно ни слова. Несмотря на всю дикость происходящего, которая по логике должна была сопровождаться криками жертв и гоготом палачей, Волк, видимо, всё же соображал, что слишком сильно шуметь в ночи не стоит, чтобы не привлечь на огонек мутантов.

Улыбаясь во все свои белые зубы, главарь театральным, издевательским жестом указал на изувеченное тело висящего мужчины и грубо толкнул изломанную женщину прямо к истекающему кровью мученику. Она подползла, ее связали так, чтобы она была рядом с распятым мужчиной.

Во двор вывели еще мужиков и женщин. Они были одеты, даже не связанные. Из заставляли смотреть на тех двоих.

– Ты всё снимаешь? – еле слышно, одними губами спросил я у Димитрия.

– Да, командир, – сдавленно, сквозь плотно сжатые зубы прошипел он, не отрывая объектива камеры от освещенного двора. – Если мы прямо сейчас ничего не сделаем… Хоть ты меня потом лично расстреляй за нарушение приказа, но я встану в полный рост и приму смерть. Не тех… ох, не тех мы называем тварями.

Меня словно окатило ледяной водой. Я вдруг кристально ясно осознал: мы просто обязаны вмешаться. Война? Я всё это время подсознательно не хотел бить первым. Выжидал. Словно бы где‑то там, за горизонтом, всё ещё существовала некая мифическая международная организация, которая осудит меня за агрессию. Словно бы на меня наложат санкции, и весь «цивилизованный мир» ополчится против моей группы. Я играл в шахматы, хотел политически грамотно вынудить противника к первым активным действиям, чтобы оправдать свой ответный удар.

Какая же это была самонадеянная, нелепая чушь. Старого мира больше нет. Законов нет. Есть только мы и эти нелюди.

– К бою! – жестко, стряхнув с себя последние сомнения, скомандовал я. – Обсудим план!

Решение отдать приказ о подготовке к бою далось мне непросто. Внутри всё скрутило тугим узлом. И руководствовался я не только тем, что своими глазами видел распятого мужика, над которым изощренно издевались и которого явно убьют за малейшие провинности. Я нутром чуял: он просто отказался надевать ошейник раба.

Но эмоции в сторону. Я прекрасно понимал, что большой войны нам всё равно не избежать. Да и мы намертво застопорились в своем развитии, забились в угол, потому как не можем даже выехать на разведку и проверить ближайшие микрорайоны. Мы слепы. Одно дело – обычные «молчуны», но важным и пугающим фактором оставалась неясная пока «Альфа».

Но волковцы… Я кожей ощущал, что они за нами пристально следят, и любой наш выезд за периметр закончится тем, что мы поймаем лбами перекрестья оптических прицелов наших врагов.

– Вадик, ты прикрываешь. Заходим тихо, быстрыми перебежками, словно тени. Но обязательно оставляем чистый сектор стрельбы нашему снайперу, – я рубил фразы коротко, глядя в глаза бойцам. – Я перемахиваю через забор первым, мне тут же передаете гранатомет. Во дворе стоит пикап, на его турели установлен пулемет. И, судя по всему, он заряжен. За пулемет становится… Я и стану.

Я замолчал, обводя тяжелым взглядом внимательно слушающих меня людей. Смертельно опасное дело затеваем. Был, конечно, серьезный расчет на фактор неожиданности. Да и на то, что всё это отребье, высыпавшее во двор поглазеть на распятого пленника, пьяно практически в стельку. Но без крови не обойтись – разойтись миром нам уже не дадут.

– Если кто‑то считает, что я не прав, или у кого‑то дрожат поджилки – говорим прямо сейчас. Или больше об этом не упоминаем, чем бы ни закончился наш рейд, – прошипел я, вглядываясь в их черные, блестящие от пота и обмазанные грязью лица.

59
{"b":"982856","o":1}