– А я не требую установить природу. Я требую варианты. Андрей опасен для окружающих или нет? Какие признаки отслеживать? Что делать, если ему станет хуже? Как быстро изолировать? Какие препараты давать? Чего не делать? Вот это вы можете?
Профессор несколько секунд смотрел на меня поверх очков.
– Вот это могу.
– Вот это мне и нужно. А ещё… мы уже почти освободили от молчунов медцентр. Готовьтесь к переселению. Врачей много, очень много. И тут или всем занятие найти, а значит, природу молчунов изучать, или в другие профессии, – жёстко говорил я.
– И без того часть младшего медперсонала определили на огороды, – главврач не сдавался.
– И правильно. Если нет ответов, вот, как пример, по инциденту с Андреем, значит, зря всё! – продолжал я.
– Его изолировать всё равно придётся, – добавил он уже спокойнее. – Не потому, что я считаю его заразным. Потому что я пока не могу доказать обратное.
За столом стало тихо.
Вот оно.
Можно сто раз говорить себе, что царапина мелкая. Можно вспомнить десятки случаев, когда кровь молчунов попадала людям на одежду, руки, а наверняка кому‑то и на повреждённую кожу. Можно убеждать себя, что если бы зараза передавалась настолько легко, мы уже все давно бегали бы по улицам и жрали друг друга. Но стоило врачу произнести слово «изолировать», и Андрей сразу перестал быть просто раненым товарищем.
Он стал потенциальной угрозой.
Андрей это тоже почувствовал.
– Заприте меня в клетке, – криво усмехнулся он. – И табличку повесьте: «Не кормить. Может укусить».
Никто не засмеялся.
– Не надо клетки, – сказала Камила Рафаиловна. – И не надо делать из него прокажённого. Отдельная палата, наблюдение, связь. Всё.
– А если начнёт превращаться? – спросил Лыньков.
Андрей повернул голову к нему.
– Тогда пристрелишь, – спокойно сказал он. – Только не промахнись. И, как я понял, сперва и вовсе хотели замять… молчали. А раньше порезы и травмы с молчунами были, да и не страшно, лечится. Но не было никогда, чтобы жидкость, пусть условно кровь, эта тёмная, серая субстанция внутри молчунов, попадала в открытую рану человека.
– Проще меня убить, – словно бы обижался Андрей‑Крест.
– Андрей, – тихо произнесла Камила.
– А что Андрей? – Он пожал здоровым плечом. – Мы все об этом думаем. Я просто сказал вслух.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри появляется нехороший холодок. Не потому, что боялся увидеть перед собой молчуна. Боялся другого. Если Андрей действительно начнёт превращаться, приказ должен буду отдать я. И лучше сразу решить это для себя, а не тогда, когда человек, с которым ел, спорил и воевал, перестанет быть человеком.
– Если начнёшь превращаться, сначала попробуем понять, что с тобой происходит, – сказал я. – А пристрелить всегда успеем. У нас с этим проблем нет.
– Утешил, – буркнул Андрей.
– Я вообще известен своим человеколюбием.
На этот раз усмехнулся даже он.
– А теперь рассказывай про соседей, – продолжил я. – Пока профессор не забрал тебя обратно и не запретил разговаривать без письменного разрешения.
Андрей чуть удобнее устроился на стуле и несколько секунд собирался с мыслями.
– Детский сад и профилакторий, – начал он. – Сначала думали, что признаки жизни только в садике. Окна на втором этаже закрыты изнутри, часть занавешена. На крыше следы. Не старые. Кто‑то выходит туда регулярно. Потом заметили дым у профилактория. Очень слабый, его почти сразу прибило ветром. Решили посмотреть ближе.
– Насколько ближе? – спросил Чёрных.
– Метров до ста пятидесяти дошли. Дальше не полезли. Между нами и зданиями молчунов слишком много.
– Сколько – «слишком много»?
Андрей задумался.
– Одновременно видели около сорока. Но это только с нашей стороны и только тех, кто снаружи. В домах может быть ещё столько же, может, в несколько раз больше. Они там странно себя ведут. Не расходятся.
– На звук реагируют?
– Реагируют. Но далеко не уходят. Будто их что‑то постоянно возвращает к этим зданиям.
Я нахмурился.
– Люди?
– Возможно. – Андрей задумался. – Словно ими управляют… И не так, чтобы агрессирует тот, кто управляет, – сказал он и с вызовом посмотрел.
Мол, ну давайте, критикуйте, смейтесь.
– Это не должно удивлять. Может быть, Альфа или какая ещё мутация молчунов, – предупредил я насмешки.
Вот это уже интересно.
Если молчуны каким‑то образом чувствуют живых, даже находящихся внутри зданий, то мы получили ещё одну крайне неприятную особенность этих тварей. А если не чувствуют, значит, причина в другом. Звук. Запах. Что‑то ещё. В любом случае рядом с детским садом и профилакторием собралась толпа, через которую местные не могли просто так пройти.
– Самих людей видели? – спросил я.
– Двоих. Один мужчина на крыше профилактория. С биноклем. Второй мелькнул в окне детского сада. Может, женщина, может, подросток – далеко было. И ещё бельё сушится.
– Бельё?
– Простыни, одежда. На верёвке во внутреннем дворе.
Вот это уже не «признаки жизни». Это люди. Живут. Стирают. Наблюдают. Каким‑то образом существуют рядом с несколькими десятками молчунов и до сих пор не сожраны.
– Почему не выходят на связь? – спросила Валентина Петровна.
– А мы выходили? – ответил Андрей. – Кричать через толпу молчунов не стали.
– Радиостанции?
– Молчат.
– Может, у них их нет, – заметил Лыньков.
– Или есть и они не хотят отвечать, – добавил Чёрных.
Я постучал пальцами по столу. Южные соседи. Исчезнувший Штурм. Неизвестные разведчики, один из которых сейчас сидит у нас в плену. Люди в детском саду и профилактории. Поля с продовольствием. Молчуны, которые почему‑то концентрируются возле живых. Слишком много отдельных кусочков мозаики появилось за последние дни, и мне совершенно не нравилось, что я пока не понимал, относятся они к одной картине или к пяти разным.
– А продукты? – напомнил я. – Супермаркет.
– Вот там самое интересное, – сказал Андрей. – Его вынесли. Не полностью. Зашли мы туда. Молчунов много, двери закрыли и вышли. Но продуктовый не разобран полностью. Это точно.
– Следы машин? – спросил я.
– Есть. Но там столько всего ездило после начала этой херни, что понять невозможно. Мы нашли две брошенные тележки на дороге в сторону профилактория. Только это ничего не доказывает.
Ничего не доказывает. Но заставляет задуматься.
Полсотни человек действительно могли жить год на запасах одного хорошего супермаркета, если не жрать как в последний день и дополнять добычей из других магазинов. А если продукты ушли в детский сад и профилакторий, то там сидит уже не случайная семья, пережидающая кошмар. Там организованная группа.
Артур Степанович поднялся.
– Я Андрея забираю.
– Ещё минуту, – сказал тот.
– Нет. Совет закончен для тебя.
– Артур, опомнился ты после моих слов. Его по‑хорошему нельзя было сюда допускать. А пока угомонись, – сказал я.
Я провёл ладонью по лицу и посмотрел на часы. Хотел закончить совет быстрее, а мы опять сидим. Впрочем, оставалось последнее.
Самое интересное.
– Теперь Гусь, – сказал я. – Где он?
– Ждёт за дверью, – ответил Чёрных.
– Зови. Думаю, о том пленнике, которого он взял, должны знать все из Совета. Чтобы понимали, в каком мире живём и что если не мы, то нас, – сказал я.
Через полминуты вошёл Гусь. Усталый, небритый, довольный собой настолько, что это было видно ещё до того, как он успел открыть рот. Куртка в грязи, на одном рукаве засохшая кровь, но шёл бодро. За ним вошли двое его бойцов.
– Живой? – спросил я.
– Кто? – Что‑то он тупил.
– Ты! Весёлый с какого?
Гусь оглядел себя.
– Вроде да. Живой. А чего грустить?
Сделал себе зарубку узнать, чего это он может так глупо улыбаться. Женщину нашёл какую? С кем?
Он сел на свободный стул, но почти сразу поднялся обратно. Видимо, понял, что сидя рассказывать неудобно.