Смех был такой, что сопровождавший женщин Павел Монахов несколько раз нервно шикал и требовал вести себя тише. Получалось плохо. Люди слишком давно не смеялись вот так – без истерики, без чёрного юмора после боя, без нервного желания доказать самим себе, что они ещё живые. Когда добрались до участка, затопленная с утра печь уже прогрела маленькую баню, а из трубы лениво поднимался дым. Первая партия женщин буквально ворвалась внутрь. Охрана, как мужиков не зазывали с собой, осталась снаружи, выставив посты у калитки, за домом и возле дороги.
Скоро пар ударил под потолок. На раскалённые камни плеснули из ковшика, и сразу стало нечем дышать. Кто‑то завизжал, кто‑то заругался, а Валентина Петровна, совершенно голая и оттого почему‑то выглядевшая ещё более властной, чем в одежде, только довольно крякнула и взобралась на верхний полок.
– Вот теперь жить можно! – блаженно выдохнула она, растягиваясь на горячих досках.
– Мам, с твоими телесами верхний полок рухнет! – рассмеялась Элла, успевшая забраться ниже.
– Элка, я тебя двадцать семь часов рожала! – возмутилась Валентина Петровна, схватила мокрый веник и попыталась достать им дочь. – Я тебе сейчас покажу мои телеса!
Элла увернулась, поскользнулась, едва не села голой задницей на мокрый пол и захохотала ещё громче. Женщины мыли волосы, тёрли друг другу спины, ругались из‑за ковшика, поливали раскрасневшиеся плечи тёплой водой. Вода, стекающая с тел, сначала была почти чёрной. Грязь въелась в кожу, волосы пахли дымом, потом и ещё чем‑то – той самой жизнью в десятиэтажке, где десятки людей готовили, спали, боялись, работали и старались лишний раз не расходовать воду.
Через несколько минут в предбаннике уже висел влажный туман, пахло распаренным деревом, мылом и берёзовыми вениками. И одна из женщин вдруг замолчала, закрыла лицо ладонями и заплакала. Смех оборвался не сразу, а постепенно, пока остальные не заметили её.
– Ты чего, Маринка? – встревоженно спросила Элла, придвигаясь к ней.
– Да ничего… – женщина мотнула головой и попыталась улыбнуться сквозь слёзы. – Господи, девки… просто хорошо. Я уже забыла, как это – когда хорошо.
Никто над ней не засмеялся. Валентина Петровна спустилась с верхнего полка, обняла женщину за плечи и что‑то тихо сказала ей на ухо. Потом кто‑то снова плеснул воды на камни, пар взвился к потолку, и через минуту опять послышались разговоры. Даже конец света, оказывается, не мог отменить простого человеческого счастья – сидеть голой на деревянной лавке, ругаться из‑за мочалки и знать, что сейчас тебе дадут ещё один таз горячей воды.
А еще им выдали пива и даже подержали немного этого напитка в морозилке. Счастье… оно и такое тоже.
* * *
В это же время Димитрий, которого почти все уже окончательно привыкли называть Рыцарем, стоял перед подъездом девятиэтажки и смотрел вверх. Дом был обычный – серый, панельный, с облупившейся краской возле подъезда, несколькими выбитыми окнами и спутниковыми тарелками на балконах.
Таких вокруг были десятки, и каждый теперь представлял собой отдельную маленькую крепость, могилу и склад одновременно. В квартирах оставались продукты, одежда, инструменты, лекарства, аккумуляторы, оружие, полезная бытовая мелочь. Там же оставались мёртвые. И молчуны.
Но была надежда, что еще хоть кого‑то из людей получится вытянуть из плена. Прошло уже почти три месяца, это вряд ли. Но чудеса бывают. Должны же они, чудеса, хоть как‑то компенсировать полный армагедец происходящего.
Расширять безопасную территорию можно было только одним способом – заходить в каждый подъезд, подниматься на каждый этаж и открывать каждую дверь в квартирах.
Рыцарь проверил оружие. Его странный гибрид меча и монтировки давно перестал вызывать у людей улыбки. Димитрий научился им работать так, что массивная железка в его руках двигалась неожиданно быстро. Рядом стоял Борец со своей дубиной, усиленной металлом и утыканной шипами.
Человек из нормального мира, наверное, посмотрел бы на эту парочку и решил, что перед ним два психа, сбежавших со съёмочной площадки дешёвого постапокалиптического фильма. Только мир уже стал именно таким фильмом, а эти двое почему‑то оказались в нём очень к месту.
Ну и пара Лиза‑Леха. Литеха был с автоматом с глушителем, Лиза с неизменным пистолетом, с которого стреляла куда как сноровистее, чем с других видов автоматического оружия.
Сегодня за ними стояли подростки. Шестеро. Самому младшему четырнадцать, старшему шестнадцать. Они уже дежурили, таскали воду, помогали на постах, учились стрелять, работали копьями на тренировках, бегали с поручениями и страшно гордились, когда им доверяли настоящее оружие.
Но на полноценную зачистку до сегодняшнего дня их не брали. Теперь взяли – не первыми, не самостоятельной группой, не для штурма. Впереди должны были работать взрослые, подростки – идти вторым эшелоном, смотреть, учиться и только при необходимости подключаться.
Прикрытие у них было серьёзным. Литеха и Лиза давно сработались и понимали друг друга иногда без слов. Бывшие оперативники, привычно держалась собранно и холодно, а Лёха сегодня получил от меня отдельный приказ: подростки на нём. Не Рыцарь. Не Борец. Именно Литеха должен был следить, чтобы молодёжь не лезла вперёд и не оказывалась там, где работают старшие. Ещё два опытных бойца замыкали группу. По нынешним временам прикрытие почти чрезмерное.
– Ещё раз повторяю для особо героических, – Литеха повернулся к подросткам и обвёл их тяжёлым взглядом. – Я сказал стоять – стоите. Сказал назад – отходите. Увидели тварь – не лезете вперёд, если рядом старший. Не надо мне доказывать, что у вас яйца выросли. У кого выросли – вечером дома проверите.
Подростки нервно засмеялись. Напряжение немного отпустило, и две девчонки, их было две, но боевитые, чем и другие парни, переглянулись.
– И не надо сейчас радоваться, что вас это якобы не касается, – сухо добавила Лиза, заметив их улыбки. – Правила одинаковые для всех. Сегодня вы учитесь и смотрите, а не изображаете из себя героев.
– Лиза, ты детям сейчас новые психологические травмы создаёшь, – усмехнулся Рыцарь, поправляя ремень оружия и кольчугу.
– Ты себя видел? Долговязый монстр‑гибрид, – ответила она.
– Даже и уточнять не буду, – махнул рукой Рыцарь.
– Странно, – сказала девушка. – Ты что за своих кентов переживаешь, что на связь не выходят неделю?
Рыцарь только махнул рукой. Ему не о братьях по реконструкции и играх думать сейчас нужно. Изменился он, словно бы повзрослел, зачастую безбашенным становится только в бою.
И да, как тогда, когда еще связь работала, Рыцарь в последний раз созвонился со своими единомышленниками, которые в большинстве не превратились в молчунов, может потому, что мало сидели в телефонах две недели назад.
Тогда шла речь, чтобы устроить экспедицию за двадцать восемь километров и съездить через лес в деревню Скиток, что на берегу реки Сож и скорее уже не деревня, а дачный поселок. Там была своего рода база всех таких вот… рыцарей и принцесс. Кто‑то был на месте сразу, единицы доехали. Своя община образовалась, в которую хотел уйти Рыцарь, пусть и начинал прикипать к людям из общины Корзуна.
– Лёша, лучше следи за теми, кого тебе поручили, – Лиза и ткнула его пальцем в грудь. – Вон уже тыкают копьями друг в друга.
– Вот видите, молодёжь? – Литеха развёл руками и посмотрел на подростков с притворной обречённостью. – Семейная жизнь. Молчуны – далеко не самое страшное, что вас ждёт.
Лиза повернула голову настолько медленно, что Лёха сразу перестал улыбаться.
– Закончил представление? – спросила она.
– Уже работаю, – ответил он, примирительно подняв ладонь.
Рыцарь только хмыкнул.
– Тогда заходим. И внутри без самодеятельности.
В подъезд вошли молча.
Первые два этажа были чистыми. Не безопасными – именно чистыми. Это были разные понятия, и разницу подросткам объясняли неоднократно. Открытая дверь ничего не означала. Тишина ничего не означала. Даже проверенная комната не означала, что через минуту туда не войдёт молчун из соседней квартиры.