— Сержант, я умираю, чувак. Пожалуйста…
ДВА
ОСТРОВ БАСИЛАН
АРХИПЕЛАГ СУЛУ, ЮЖНЫЕ ФИЛИППИНЫ
АВГУСТ 2002 ГОДА
Капитан Фан Чжи, командир тайваньской группы, лежал, опираясь на локти, и разглядывал долину внизу через прибор ночного видения. Он увёл своих людей от ручья вверх, в горы, ещё когда прозвучали первые выстрелы.
Хотя приказы вызвали у бойцов недовольство, они подчинились без возражений — и лишь теперь сержант Сы Ма, тридцати трёх лет, самый старший и опытный боец группы, озвучил свои сомнения.
— Господин капитан, я не сомневаюсь в вас. Но я в замешательстве. Почему мы не отвечаем на их призывы о помощи? Зачем мы поднялись сюда, если не для снайперских позиций?
Фан опустил прибор и посмотрел на бойца, чьи глубоко посаженные глаза расширились.
— Ты был на брифинге.
— Так точно, капитан…
— Тогда ты слышал, что я сказал майору Ляну, американцам и филиппинцам.
— Слышал. И они ответили, что не могут предоставить воздушную разведку, которую вы запрашивали.
— Потому что им дешевле использовать нас как приманку.
— Но, господин капитан…
— Наш боевой дух и так слишком низок, набор новобранцев падает. Я не буду тратить хороших людей на бездарно спланированную операцию. Нам здесь нужна победа, но американцы не спланировали её для нас. Они спланировали пожертвовать нами, чтобы сэкономить доллар.
— Господин капитан, нас назовут трусами.
Фан повысил голос.
— Мы не трусы! И мы не бараны! Думаешь, им есть дело, сколько нас погибнет?
— Но, господин капитан…
Виски Фана запульсировали, зубы заскрежетали — он перекатился и вскочил на ноги, потянувшись за спину, в рюкзак. Затянутая в перчатку рука сомкнулась на трости-мече — уникальном оружии — семейной реликвии, доставшейся от отца, которого не стало в прошлом году.
Деревянное древко трости, чуть более длинное, чем эскрима-палка, было украшено ручной резьбой в виде «тигровых полос». Клинок внутри был куда больше, чем просто плоский меч — его сечение было выковано в форме китайского иероглифа «Фан» (方), означающего квадрат, сторону, часть или план, но, что важнее, — его фамилию.
Хотя конструкция меча не позволяла рубить в традиционном смысле, хлёсткие удары оставляли характерные рубцы. Повторные удары складывались в тот же узор «тигровой полосы», что и на самой трости. Окончательным же «росчерком» становилась колотая рана от нескольких остриёв. Прадед Фан Чжи, создавший это оружие, хотел, чтобы враги никогда не забывали фамилию Фан, чья родословная восходила к одному из премьеров династии Тан.
По мере продвижения по службе Фан использовал трость-меч, чтобы держать своих людей в узде — избивая деревянными ножнами за мелкие проступки, обнажая клинок и хлеща им, оставляя рубцы за более серьёзные провинности. Колющую же «подпись» он приберегал для тех, кому хотел преподать окончательный урок. За всю карьеру ему пока ни разу не пришлось этого делать.
Но сейчас гнев одержал верх, и клинок плавно выскользнул из ножен трости. Он сжал круглую рукоять с орнаментированным стальным навершием, на котором был вырезан тот же иероглиф фамилии Фан. Да, этим отвердевшим шаром можно было легко забить человека до смерти, — но именно клинок он занёс над головой сержанта Сы Ма.
Сержант отпрянул, вскинув руки, чтобы защититься.
— Капитан, прошу вас!
— Как ты смеешь меня допрашивать! — Фан размахнулся и ударил сержанта в шею сбоку, хотя Сы Ма успел пригнуться от выпада. Фан обрушил ещё два тяжёлых удара по голове Сы Ма, свалив его с ног.
Затем Фан замер, тяжело дыша, кипя от ярости, слушая, как сержант скулит от боли.
Наконец он не выдержал.
— Встать! — заорал он на Сы Ма. — Встать!
Растирая раны, сержант — с мутным взглядом — посмотрел на Фана и кивнул.
— Слушаюсь. — Сы Ма поднялся на ноги, постоял мгновение — и рухнул.
У Фана перехватило дыхание. Он рухнул на колени рядом с сержантом, проверил пульс на шее. Ничего.
«Сы Ма. Я не хотел тебя убивать!»
А потом… вот он, слабый, но ровный пульс. Фан закрыл глаза и выдохнул, когда сержант Гао окликнул:
— Капитан? Сержант Сы Ма ранен?
Фан открыл глаза, медленно повернул голову к Гао, который смотрел на меч в руке Фана с благоговейным ужасом.
— Да, сержант, ранен. Немедленно приведи сюда сержанта Дуна.
Капитан Скотт Митчелл смахнул тыльной стороной ладони грязь с глаз и вскинул подбородок в сторону Рутанга.
— Мне нужно, чтобы ты вернулся к раненым. Я разберусь с пулемётом. Жди сигнала.
— А если сигнала не будет?
Митчелл лишь посмотрел на него.
— Будет.
— Сержант, если они подойдут вплотную, нам конец. Что вообще случилось с тайваньцами? Они же были прямо там, на другом берегу ручья.
— Не знаю. Может, их накрыло первыми. Нарвались на растяжку, как капитан. Не знаю. Просто жди меня.
С этими словами Митчелл отступил на четвереньках, а затем вдруг рванул влево, обходя позицию пулемётчика.
Джунгли заметно потемнели, каждая ветвь, ствол и лист превратились в силуэты — лишь короткие вспышки пулемётных выстрелов указывали путь.
— Эй, это всё, на что ты способен? — заорал Рутанг. — Я здесь, прямо тут! — Он добавил пару ругательств в довольно жалкой попытке разозлить пулемётчика, который, возможно, не понимал по-английски.
— Рутанг, я «Рикошет», — крикнул Митчелл в рацию. — Ты что творишь?
— Отвлекаю огонь на себя! Заходи и снимай его.
Чокнутый ублюдок, подумал Митчелл, несясь как демон сквозь грязь, проскользнул за спину пулемётчика и достал из разгрузки осколочную гранату M67.
Он выдернул чеку, ещё раз глянул, оценивая расстояние, и метнул гранату.
На миг он проследил за гранатой, летящей по дуге, кувыркающейся с почти подводной медлительностью, пока за ней, за разорванным пологом деревьев, начинали мерцать звёзды.
То ли жара, то ли изнеможение брали своё, он не знал, но эти несколько секунд кусок металла, летящий по небу, выглядел… почти красиво, вырванным из какой-то галлюцинации.
Одинокий пулемётчик прекратил огонь, вырвав Митчелла обратно в настоящее — как раз когда граната ударилась о землю рядом с ним.
Митчелл выругался про себя. Всё, что нужно было парню, — повернуть голову, схватить гранату, лежащую прямо там, и отшвырнуть. Две секунды.
Но, слава богу, тот её не заметил. Митчелл задержал дыхание, прежде чем парень вместе со своим пулемётом взорвался облаком грязи, подсвеченным огнём и раскалёнными добела осколками.
— Рутанг, вперёд! — рявкнул Митчелл в микрофон гарнитуры, хотя его приказ был и без того достаточно громким, чтобы помощник медика услышал его без всякой техники.
Звук ещё одного пулемёта поднял Митчелла на ноги. Он двинулся к узкому проходу между деревьями, ускорил шаг, но вдруг споткнулся и рухнул на землю, выпустив из рук M4A1, который, впрочем, остался висеть на ремне.
Он поднялся на четвереньки и оглянулся, гадая, что за чёрт зацепил его ботинок, предполагая, что это, скорее всего, корень дерева.
Один из террористов стоял там, где должен был быть «корень дерева», направив АК-47 Митчеллу в лицо.
— Ну пристрели меня, — выпалил Митчелл от неожиданности.
— Нет.
Парень был смуглым, с изможденным лицом, густой бородой, чёрной банданой на шее. Глаза его выпучились, когда он снова раскрыл рот, обнажив щербатую, злобную ухмылку.
— Не двигайся, солдат.
Митчелл сразу понял: этот парень — не просто боевик «Абу Сайяф». Акцент выдавал в нём настоящего араба, члена «Аль-Каиды», прибывшего на остров помогать обучать «Абу Сайяф» — так же, как они помогали готовить филиппинцев и тайваньцев.
Митчелл вдруг представил собственную голову, насаженную на кол, — точно как у той миссионерки. Его использовали бы, чтобы отправить очередное послание.
Отец Митчелла, двое братьев и сестра дома, в Огайо, смотрели бы всё это по CNN. Его пытка и смерть разбили бы им сердца.