На следующий день Фан снова стоял на том же углу, курил сигарету и читал газету. Надвигался фронт, и через несколько мгновений чёрные тучи наконец должны были пролиться дождём. Погода давала Фану идеальный предлог надеть дождевик с капюшоном, что, разумеется, помогало скрыть его личность.
Через дорогу стоял серый седан.
С минуты на минуту Као должен был подойти к углу и выйти на пешеходный переход, как делал каждый будний день на протяжении последнего месяца.
Без исключений.
Фан переступил с ноги на ногу, смахнул тыльной стороной ладони пот со лба и вдохнул тёплый, влажный воздух. Его пробила дрожь предвкушения.
Затем он в последний раз затянулся сигаретой, бросил её на дорогу и посмотрел через перекрёсток, как раз когда начался дождь.
Као был там, только сегодня на нём не было олимпийской куртки — просто синяя толстовка.
Фан велел Е Чуньчану в седане разобраться с делом, как только тот увидит Као, — но Е высматривал именно олимпийскую куртку!
Где телефон Фана? Он пошарил в кармане, набрал номер.
На той стороне Е поднёс телефон к уху.
— Е, это я, — крикнул Фан. — Он в синей толстовке! Давай сейчас же.
На перекрёстке Као держал рюкзак над головой, ожидая смены сигнала. Дождь усиливался.
Е взревел мотором седана.
Фан вспомнил те многие часы, что провёл с Као. Они действительно стали друзьями. Као даже утешал Фана, когда объявили итоговые результаты.
Сердце Фана заколотилось быстрее.
И на несколько секунд Фан подумал о том, чтобы броситься к углу и отменить всё. Но не смог. Пусть сомнения и оставались, решение уже было принято, и точка невозврата пройдена.
Загорелся зелёный.
Као вместе с полудюжиной других пешеходов бросился на переход, кто-то боролся с зонтом на ветру.
Мощный раскат грома отразился от зданий.
Е, всё ещё стоявший у угла, ждал до последней возможной секунды, затем рванул на дорогу, направив машину прямо на пешеходов, которые обернулись на звук.
Фан вздрогнул, когда с улицы поднялись крики.
А затем, как ни странно, всё событие развернулось перед его глазами будто в замедленной съёмке.
Две женщины бросились в сторону от седана.
Одного мужчину задело по ноге, и он завертелся волчком на асфальт, зонт унесло ветром.
Е вывернул руль и с визгом шин направил машину на Као, который поднял взгляд — и не успел увернуться.
Другой молодой мужчина, примерно того же возраста, что и Као, оказавшийся теперь в метре от машины, потянулся, чтобы схватить и спасти Као, но седан оказался между ними.
Смотреть было почти невыносимо, но Фан не мог отвести взгляд. Он был прикован к месту, и с жутким восторгом наблюдал, как Е сбил Као в лоб прежде, чем тот, другой, успел до него дотянуться.
Передний бампер седана врезался Као в ноги и бёдра, сложив его пополам над капотом, на лобовое стекло, которое разлетелось, когда он перекатился по нему, через крышу, а затем полетел кубарем на мостовую: руки и ноги беспорядочно болтались, а голова волочилась и билась об асфальт.
Второго мужчину седан задел вскользь, и теперь он лежал на дороге, пока Е с визгом уносился прочь под дождь.
Другие пешеходы, собравшиеся на углу, бросились на улицу с криками о помощи.
Фан ещё мгновение стоял, поражённый, глядя, как Као не шевелится, руки и ноги вывернуты под невозможными углами.
Внезапно его пронзил могучий озноб, и он вздрогнул, осознав, что нужно уходить — нельзя, чтобы его опознали на месте.
Он бросился бежать, но затем вспомнил, что бег привлечёт слишком много внимания, и перешёл на быстрый шаг, когда зазвонил телефон.
Звонил Е — насчёт оплаты.
Две недели спустя Фан Чжи получил долгожданный звонок. Он взял такси до Национального центра спортивной подготовки в Цзоине, где находился кабинет Цао Цзиньхуэя, тренера Фана.
Цао, сам завоевавший несколько олимпийских медалей, встретил Фана широкой улыбкой.
— Уверен, ты знаешь, зачем ты здесь.
— Мне и ужасно, и радостно одновременно.
— Понимаю. Као был прекрасным молодым человеком и отличным стрелком.
— Я был занят другими делами, — сказал Фан. — И не следил за новостями. Водителя той машины поймали?
— Нет, машину нашли. Слышал, водитель, возможно, сбежал в Китай.
— Трагедия. Наверное, пьяный водитель, как и говорили.
— Возможно. — Взгляд Цао сузился. — У Као было много друзей, ни одного врага.
— Это правда. Полиция задала мне много вопросов.
— Као обошёл тебя всего на несколько очков за место в команде. Конечно, тебя подозревали, но я сказал им, что ты прекрасный спортсмен и меньше всего похож на человека, способного на такое.
— Спасибо.
— Что ж, тогда ты займёшь место Као. Мне жаль, что так вышло, но добро пожаловать в команду.
— Для меня это честь.
Фан вышел из кабинета и поймал другое такси. По дороге домой, пока водитель лавировал в загруженных улицах, до Фана наконец дошло.
Он едет в Пекин. Он будет выступать на Олимпийских играх как стрелок.
Да, соревнование будет захватывающим. Но куда важнее была мысль, что после игр он не вернётся домой.
Он наконец повернётся спиной к стране, которая его бросила.
Фан Чжи перебежит в Китай, и шанс на это стоил дороже, чем статус олимпийца.
Он стоил жизни Као.
СЕМЬ
ФОРТ-БРЭГГ
ОКРЕСТНОСТИ ФАЙЕТТВИЛЛЯ, СЕВЕРНАЯ КАРОЛИНА
ИЮНЬ 2007 ГОДА
Скотт Митчелл глубоко вдохнул и удовлетворённо улыбнулся, уловив запах свежераспиленной сосны. Он был в арендованном складском гараже в пятнадцати минутах от базы, где оборудовал столярную мастерскую.
Хотя было всего десять утра, он уже промок от пота насквозь. Стянул футболку и вытер ею пот, стекающий по груди и по шраму на животе. Этот странной формы след часто вызывал вопросы, которых он старался избегать, пытаясь похоронить прошлое. Он вернулся к работе на распиловочном столе, обрезая очередную деталь.
Некоторые бойцы спецназа в свободное время охотились или рыбачили, и Митчелл понемногу занимался и тем, и другим. На его счету было несколько неплохих оленей, и он не хуже других мог смонтировать техасскую оснастку с силиконовым червём на басса, но именно столярное дело давало ему и идеальную разрядку от стресса, и невероятное чувство удовлетворения, когда изделие было готово.
Хоть он и не мог сравниться мастерством с теми ведущими столярных телешоу, он спроектировал и построил несколько довольно замысловатых и изящных вещей: письменные столы, шкафы-витрины, стойки и витрины для оружия и даже большую мультимедийную стойку, которую продал командиру батальона — по приказу жены командира.
Текущий проект был немного другим. Один из уорент-офицеров ODA-группы в его роте разводил африканских и южноамериканских черепах: сулькат, леопардовых и краснолапых соответственно, — и Митчелла наняли построить несколько столов-террариумов, на которых животные могли бы жить и передвигаться в доме, когда погода не позволяла выгуливать их на улице.
Так что он придумал довольно простые, но привлекательные конструкции для этих загонов и надеялся закончить первый стол и подготовить его под морилку к концу дня — вечером его ждали дела.
О да, запах свежераспиленной сосны по утрам. Всяко лучше напалма.
Вечеринка должна была стать сюрпризом, но Митчелл знал о ней всё. Так что, войдя в банкетный зал, он одними губами произнёс «ого» — а затем выдал широкую улыбку, которую от него ждали.
На стене даже растянули баннер:
ПОЗДРАВЛЯЕМ
КАПИТАНА СКОТТА МИТЧЕЛЛА
Повышение до капитана было довольно серьёзным событием. Когда кто-то теперь говорил «командир отряда», речь шла о нём. Это было немного странное ощущение.
Более того, в шутку говорили, что капитаны — просто офицеры для галочки в ODA-группах, приходящие на шесть, девять, иногда двенадцать месяцев, после чего их отправляют дальше — командовать ротами и батальонами. Унтер-офицеры иногда встречали их довольно холодно, особенно молодых капитанов, только что из школы, без реального боевого опыта. Сержанты отрядов часто говорили, что лучшие капитаны — те, кто умеет выполнять приказы. От них самих.