Он двинулся по длинной дорожке к дому — двухэтажному зданию в стиле колониального возрождения, построенному в 1920 году, с белой дранкой и большим американским флагом рядом с воротами гаража. Это был дом детства Митчелла, и чем старше он становился, тем меньше казался этот дом. И всё же в нём было четыре спальни и та самая вторая ванная, которую отец пристроил больше двадцати лет назад. А совсем недавно отец обнёс весь участок белым штакетником. Отец был парнем из маленького города с маленькогородскими вкусами, которые никогда не изменятся.
— Теперь я живу мечтой, — говорил он, любуясь забором.
Митчелл поднялся по ступеням на крыльцо и, отвлечённый звуками телевизора изнутри, чуть не растянулся, споткнувшись о радиоуправляемую машинку, которая, как он предположил, принадлежала его маленькому племяннику Брэндону — тот в свои семь лет не подозревал о строгой отцовской политике насчёт парковки для гостей.
Митчелл аккуратно отпихнул машинку в сторону, рванул на себя сетчатую дверь, затем толкнул тяжёлую деревянную и заорал:
— Говорит армия США. Отставить алкоголь и выходить с поднятыми руками!
Он шагнул в прихожую, где его тут же встретило неумолчное тиканье высоких напольных часов отца и тот запах, нечто среднее между древесной стружкой и шерстью, что всегда пропитывал дом.
Его сестра Дженнифер, предпочитавшая «Дженн», выбежала по коридору из кухни с распростёртыми руками, крича:
— Скотт!
Она была младшей из четверых детей, всего двадцать девять лет, и Митчелл отшатнулся, увидев, насколько она похудела. В последний раз, когда он её видел, вскоре после рождения малышки Лизы, она была килограммов на пятнадцать тяжелее. В детстве она всегда была немного тихоней, избегала смотреть в глаза, когда могла, и при росте едва в полтора метра её было легко не заметить. Но после рождения ребёнка будто родилась новая мать — громкая и открытая.
Теперь она была ещё худее, чем до беременности, и он едва успел её разглядеть, как её медвежьи объятия едва не выдавили из него съеденный в самолёте арахис.
Отпустив его, она отступила и провела пальцем по его виску.
— Это седина?
— А, где-то краски на себя капнул, — пробормотал он.
— Ты стареешь, Скотт.
— Спасибо за подсказку. Слушай, а я там чуть не убился о машинку Брэндона.
— О, это не машинка Брэндона. Это Джерри.
Митчелл фыркнул. Джерри был мужем Дженн, разработчиком программного обеспечения с серьёзными деньгами. Они жили в Северной Калифорнии, в доме на восемьсот с лишним квадратов, стоящем несколько миллионов. Несмотря на острый деловой нюх и завидную трудовую этику, Джерри, очевидно, всё ещё любил свои игрушки — и большие, и маленькие.
— Так где же гик? — спросил Митчелл. — Арестую его за покушение на убийство.
— Заткнись, придурок. Эй, все! Скотт приехал!
Он последовал за ней на кухню, где, как и ожидал, Томми и Николас сидели у длинной барной стойки, потягивая пиво и смотря матч «Бакайз» на маленьком тринадцатидюймовом телевизоре отца — потому что новый плазменный экран отец повесил у себя в спальне.
Николас, теперь щеголявший модными очками в пластиковой оправе, получил степень бакалавра и магистра по машиностроению и выбил себе позицию преподавателя на пути к штатной должности в Университете Центральной Флориды.
Томми не давались книги, и он всегда работал руками. Одно время они с Митчеллом вместе работали помощниками в одной и той же автомастерской в Янгстауне, теперь называющейся «Автокузов и ремонт Митчелла» и принадлежащей самому Томми.
— Смирно, — заорал Николас, второй по старшинству после Митчелла. — Балбес на палубе!
Митчелл обошёл стойку и крепко пожал брату руку, а затем обменялся тем, что они называли «мужским объятием» — не слишком близко, приятель.
— А вот и он, — начал Митчелл, когда Томми, которому едва исполнился тридцать один, поднялся и протянул руку. — Последний американский холостяк и мастер на все руки.
— Это никогда не было про меня, — сказал Томми, хлопнув его по спине. — Это про тебя.
— Я женился на армии.
— Что ж, должен сказать тебе, Скотт, моя будущая жена намного симпатичнее твоей.
— Ага, заманили в мир подгузников и минивэнов — и всё, что для этого понадобилось, — женщина, которая правда согласится с тобой спать! — Митчелл хлопнул Томми по недавно округлившемуся животу.
Это вызвало громкий смех у Николаса и Дженн, а Томми нахмурился и покачал головой.
— Постригись, — только и смог он сказать, вернувшись к матчу.
Волосы Митчелла были острижены коротко и аккуратно, как всегда.
— А где отец? — спросил он у Дженн.
— Он в мастерской, на заднем дворе.
— Слушай, во сколько нам нужно быть завтра там?
Томми фыркнул, перебив Дженн.
— А тебе зачем? У тебя планы? Слишком занят, чтобы увидеть, как женится родной брат?
— Если хочешь знать правду, тебя было довольно сложно втиснуть в моё расписание… — тон Митчелла смягчился. — Но я бы не пропустил это ни за что на свете.
— Что ж, шафер, тебе нужно быть в церкви к половине девятого.
— Ноль-восемь-тридцать. Буду там. Так ты мне и не сказал, где Джерри. И где Анджела? — спросил он, имея в виду жену Николаса вот уже пять лет, тоже учёную, отказывавшуюся отвечать на вопросы о том, когда у них будут дети.
— Анджела готовит, так что они поехали за продуктами на ужин, пока мы тебя ждали. У нас тушёное мясо.
— Я думал, ты веган.
— Триста шестьдесят четыре дня в году.
— Ты неисправим. — Он усмехнулся и обернулся, когда Николас вложил ему в руку пиво.
— Рад тебя видеть, Скотт. — Николас чуть не расчувствовался.
— Взаимно. Пойду поздороваюсь с отцом.
Николас хихикнул.
— Удачи. Он сегодня в довольно ворчливом настроении.
— Сегодня? — Митчелл подмигнул и направился мимо раздвижных стеклянных дверей. Он прошёл через длинный задний двор, коричневые, золотые и оранжевые листья хрустели под ногами.
Столярная мастерская отца на самом деле была двухместным гаражом, который он построил примерно через год после смерти мамы. Отец проводил много выходных, отпиливая, фрезеруя, распиливая и шлифуя, и все говорили, что это была для него хорошая терапия. Митчеллу было всего четырнадцать, когда умерла мама, и её потеря стала для всех сокрушительным ударом. Она родилась в Латвии, в Салдусском крае, и Митчелл до сих пор слышал её густой акцент: «Ты должен делать уроки. Ты должен учиться. Ты не должен разбрасываться великими возможностями своей жизни!»
Она много трудилась, чтобы стать фармацевтом, и когда её не стало, Митчелл взял на себя воспитание младших братьев и сестры, потому что отец работал сверхурочно, чтобы содержать семью. Но отец всё же сумел привить Митчеллу сильное чувство лидерства, которое тот передал братьям и сестре.
Митчелл обошёл дом к боковой двери, приоткрытой.
— Пап? — Он толкнул дверь.
Его отец, Уильям Дэвид Митчелл, облачился в джинсовый комбинезон, и его немалый живот натягивал нагрудные карманы. За ухом торчал плоский плотницкий карандаш, а сам он смотрел вдоль кромки длинной сосновой доски, лежащей на одном из столов. Отец поднял взгляд, тонкий слой седой щетины поднялся на подбородке.
— Так-так-так, блудный сын возвращается домой на своей иностранной арендованной тачке.
— Ты что, всё это время был здесь?
— Не-а. Видел, как ты подъезжал.
— И что дальше? Выбежал бы навстречу? Избегаешь меня?
— Тебя? — Он усмехнулся себе под нос. — Знаешь же, я терпеть не могу всю эту суету с приветствиями. Чёртов дом и так шумный, когда все в сборе.
— Приятно и тебя видеть. Что мастеришь?
— Стол для черепахи.
Рот Митчелла приоткрылся.
— Что?
Он ухмыльнулся.
— Шучу. Сестра переслала мне парочку твоих писем, давно ещё. Все эти выходные со мной здесь — а ты теперь даже мебель не строишь? Собачьи будки и домики для черепах?
— Я только что закончил неплохую вещь для своего командира роты. Кастомный рундук для военных сувениров. Даже гравировку сделал.