— Ты… — прошипел лидер банды, выхватывая из-под плаща тяжелый армейский пистолет и направляя его прямо в грудь девушки. — Кто ты такая?!

— Я хозяйка этой земли, — громко, чисто и невероятно весомо ответила Дарьяна, и её голос раскатился над полем, мгновенно снимая ментальное наваждение с защитников деревни. — А ты здесь чужой. Гниль мертвого города.

Крест яростно нажал на спуск. Бах! Бах! Бах! Три пули вылетели из ствола в упор, но Дарьяна с нечеловеческой скоростью ушла с линии огня, смазавшись в зеленую вспышку. Она преодолела разделявшие их двадцать метров за две секунды.

Крест попытался ударить её тяжелой рукоятью пистолета по голове, вкладывая в удар всю свою физическую мутацию, но Дарьяна перехватила его руку в воздухе. Металл пистолета с хрустом смялся в её пальцах, превратившись в бесформенный кусок железа.

— За Березовку, — тихо произнесла она, глядя в расширенные от первобытного ужаса черные глаза Креста. — За мать Вареньки. За каждую слезу наших детей.

Она нанесла один-единственный, сокрушительный удар свободной рукой прямо в грудь лидера банды. Удар был такой силы, что воздух вокруг взорвался хлопком. Креста подбросило в воздух и отшвырнуло назад метров на пятнадцать. Он рухнул в густую пшеницу, переломав ребра и позвоночник, захрипел, из его горла хлынула темная кровь, и через секунду самый страшный тиран нового мира затих навсегда.Смерть Креста поставила последнюю, беспощадную точку в этой кровавой драме. Оставшиеся в живых три десятка мародеров, лишившись своего хозяина и своими глазами увидев, как гибнут все его измененные, в диком, животном ужасе побросали автоматы и бросились прочь, назад в лес. Но там, в густом утреннем тумане, их уже поджидали пробудившиеся духи Тайги и охотники дяди Федора — ни один из бандитов так и не дошел до тракта.

В траншеях на левом фланге Семен и раненый Игорь общими силами добили последних двух измененных. И над полем Тоболки наконец-то воцарилась тишина — глубокая, почти осязаемая, нарушаемая лишь треском догорающих на баррикадах бревен да тихим, нежным пением проснувшихся жаворонков в высоком голубом небе.

Бойцы медленно, словно все еще не веря в случившееся, начали выбираться из окопов. Черные от копоти, окровавленные, изможденные до предела — но живые. Ни один враг не переступил околицу деревни. Ни один дом не пострадал.

Дарьяна стояла посреди примятого пшеничного поля, тяжело дыша. Изумрудный свет в её глазах медленно угасал, уступая место бездонной, человеческой усталости. К ней бегом бросился Семен — с рассеченной бровью, в разорванной водолазке, но с живыми, полными невероятного счастья и облегчения глазами. Он подхватил её на руки, закружил на месте и крепко прижал к себе, словно боялся, что она вот-вот исчезнет.

— Живая… живая, родная моя… — шептал пограничник, целуя её перепачканное сажей и слезами лицо. — Мы победили, Даша. Мы сделали это.

И в ту же секунду тяжелая дверь каменного погреба под домом бабушки Глафиры распахнулась. На улицу хлынули женщины, старики и дети. Алина со слезами радости бросилась на шею закопченному Денису. Наталья подбежала к раненому в плечо Виталию, тут же прикладывая свои светящиеся золотом ладони к его ране и счастливо смеясь сквозь слезы. А маленькая Варенька, вырвавшись из рук Ирины, в сопровождении верных Графа и Найды со всех ног бежала по тропинке навстречу Дарьяне и Семену, звонко крича на всю долину:

— Мама! Дядя Семен! Вы прогнали гром!

Дарьяна опустилась на колени, подхватывая дочь на руки, а Семен обнял их обеих своими сильными, надежными руками. Над вековыми кедрами поднималось яркое, чистое июньское солнце, согревая израненную, но свободную землю. Темная тень умирающих городов была стерта навсегда. Впереди лежала долгая, светлая, настоящая жизнь — жизнь на своей земле, среди своей стаи, где каждый знал цену любви, дружбе и родному корню.

Прошел ровно год с того памятного июньского утра, пропахшего порохом и черемуховым цветом, когда армия Креста навсегда осталась лежать в примятой пшенице у околицы Тоболки. Время в Тайге текло иначе, чем в старых бетонных городах. Здесь оно не дробилось на суетливые минуты и часы — оно измерялось сменой сезонов, ростом молодых сосен на вырубках, первым криком младенцев и звоном косы по утренней росе.

К следующему лету Тоболка изменилась до неузнаваемости. Из глухой таежной деревушки на пятнадцать дворов она превратилась в большое, крепкое и цветущее поселение. Вдоль речушки выросли две новые широкие улицы из свежих, пахнущих золотистой сосновой смолой срубов. Колхозные поля, вспаханные «Кировцами», уже вовсю колосились вторым, еще более богатым урожаем пшеницы, ржи и овса. На выгоне у леса паслось небольшое стадо коров и овец, которых охотники дяди Федора и разведчики Семена разыскали и вывели из заброшенных ферм по всей округе.

Жизнь текла своим чередом, полная тихого, заслуженного счастья. Осенью прошлого года, сразу после сбора первого урожая, вся деревня три дня гуляла на двойной свадьбе: Семен и Дарьяна, а также Виталий и Наталья наконец-то скрепили свои судьбы перед лицом земли и общины. Маленькая Варенька, которой уже исполнилось четыре года, с гордостью называла Семена папой, не отходя от него ни на шаг, когда пограничник мастерил для неё деревянных лошадок или проверял караулы. А у Дениса и Алины этой весной родилась чудесная, светловолосая дочка, которую назвали Глафирой — в честь бабушки, ставшей духовной матерью всей новой общины.

Но, несмотря на мир и достаток, в душе Дарьяны и Лехи росло странное, тревожное предчувствие.

Одним теплым, ясным июльским вечером, когда солнце медленно опускалось за темные вершины кедров, окрашивая реку в цвет расплавленного золота, в просторной избе бабушки Глафиры собрался совет. За столом, уставленным кружками с холодным брусничным морсом, сидели Дарьяна, Семен, Игорь, Наталья, директор Виктор Петрович и Леха. Воздух в горнице был густым от травяных запахов и тихого, едва уловимого напряжения — таким, что, казалось, даже половицы прислушивались к разговору.

Подростку скоро исполнялось семнадцать. Он вытянулся, раздался в плечах, а его навигационный дар окреп настолько, что парень мог чувствовать дыхание Тайги на сотни километров вокруг — её медленное, глубокое дыхание, в котором сплетались шум хвои, звериный след и далекое биение чужих сердец. Но сегодня лицо Лехи было необычно серьезным, даже напряженным. Перед ним на столе лежала большая топографическая карта Сибири, испещренная новыми карандашными пометками, и каждая из этих пометок была для него не просто точкой на бумаге, а живым, теплящимся огоньком где-то там, за горизонтом.

— Ну, рассказывай, напарник, что тебя второй день гложет? — негромко спросил Семен, переводя внимательный взгляд с Лехи на Дарьяну, которая весь вечер задумчиво смотрела в окно, словно искала что-то в сгущающихся сумерках. — У нас всё тихо. Охранение на дальних кордонах стоит, бандитов в округе нет. Откуда тревога?

Леха глубоко вздохнул, положил обе ладони на карту и закрыл глаза. По комнате пробежал легкий, теплый ветерок, шевельнул занавески, тронул пламя свечи, а вокруг пальцев юноши привычно затрепетало ровное золотистое сияние — спокойное, как отблеск заката на воде.

— Семен, Даша… мы не одни, — тихо, но отчетливо произнес Леха, открывая глаза. — Раньше я смотрел только близко: на город, на совхоз, на дорогу к Тоболке. А в последние недели моя нитка начала тянуться дальше. На восток, за большие реки, и на север, в сторону старых горных поселков. Там… там горят живые огни. Много огней. Они не гаснут — они дышат, ждут, живут.

Игорь подался вперед, нахмурив густые брови:

— Живые огни? Это такие же общины выживших, как мы? Или новые банды вроде Креста?

— Нет, Игорь, не банды, — уверенно покачал головой Леха. — Гнилой, серой черноты, как от Креста, почти не осталось. Везде, где люди пытались строить власть на крови и страхе, сама земля их задавила. Морозы добили или лесные духи убрали. А те огни, что я вижу сейчас, — они теплые, золотые. Там тоже есть измененные. Я чувствую в двухстах километрах к востоку, у старого таежного озера, целый поселок. Там сильный лекарь, как моя мама, и люди, которые умеют говорить с водой. А еще дальше, на северо-западе, — община кузнецов и охотников. Но они все сидят по своим углам, отрезанные друг от друга лесами и расстояниями. Они думают, что остались последними людьми на земле.