Она подошла к тяжелой стальной двери первого вагона, обхватила пальцами массивный обледеневший замок и резко, коротко рванула его на себя. Металл жалобно звякнул — и дужка лопнула со звуком выстрела, рассыпавшись на мелкие осколки от дикого мороза и ее невероятной силы. Дарьяна скрежетнула тяжелым затвором, и дверь вагона с глухим, утробным гулом отъехала в сторону.

Внутри рефрижератора царил образцовый армейский порядок — холодный, выверенный, почти торжественный. Фонарь Семена выхватил из темноты ровные штабеля деревянных ящиков, уходящие вглубь, к самому потолку.

— Нам повезло, — глухо выговорил пограничник, и в его жестких глазах впервые мелькнул азарт. — Это ИРП. Сухие пайки. И медицинские контейнеры в углу. Даша, Леха, работаем! Время пошло!

Следующие сорок минут превратились в безумный, изнурительный конвейер, где каждый вздох был на счету. Дарьяна подхватывала тяжеленные тридцатикилограммовые ящики с тушенкой и детскими смесями по два за раз — руки ее не дрожали, только дыхание становилось все чаще, — и передавала их Семену, который ловко укладывал груз на волокуши и увязывал стропами с точностью, отточенной годами службы. Леха лихорадочно набивал рюкзаки коробками с антибиотиками, бинтами, ампулами инсулина и керосиновыми лампами, стараясь втиснуть в каждую щель еще хоть что-нибудь. Каждый из них понимал без слов: от этих минут зависит, переживут ли пятьдесят три человека в «Кедре» грядущий январь. Волокуши оседали под тяжестью центнера чистой жизни, стропы натянулись как струны, готовые вот-вот зазвенеть.

— Всё, — тяжело дыша, Семен завязал последний узел. — Больше волокуши не выдержат, полозья треснут. Уходим.Они уже успели развернуться в сторону пролома в заборе депо, когда звенящую, почти осязаемую тишину станции разорвал чужой, издевательский голос — наглый, с ленцой, будто его обладатель заранее смаковал свою безнаказанность.

— Опа-на… Глянь-ка, пацаны, какие крысы у нас тут закрома подчищают! А мы-то думали, станция пустая!

Дарьяна мгновенно вскинула голову. На высокой насыпи у путей, перекрывая им единственный выход к депо, стояли четверо. Обычные городские отморозки — одичавшие, озверевшие от голода и безнаказанности, они держались с той развязной уверенностью, какую даёт лишь полное отсутствие страха перед людьми. Ворованные дорогие шубы нелепо топорщились поверх грязных спортивных костюмов, в руках тускло поблёскивали ржавые охотничьи ружья и тяжёлые обрезки арматуры. Их лица — опухшие, обезображенные следами обморожений — скалились в уродливых, жадных ухмылках.

— Слышь, военный, автомат на землю бросил, быстро! — крикнул вожак, высокий детина с гнилыми зубами, вскидывая двустволку. — И девку нам оставьте с волокушами, может, и поживете еще часок! Пацаны, окружаем их!

Семён мгновенно вскинул автомат, но Дарьяна перехватила его за локоть — жёстко, властно, так, что он невольно замер. Её новое зрение уже зафиксировало то, чего не видел никто другой: за спинами отморозков, в густой морозной дымке на окраине леса, воздух начал стремительно сгущаться, словно сама чаща готовила им ловушку.

— Не стреляй, Семён, патроны побереги, — тихо, но с леденящей душу уверенностью шепнула она. — Убегаем. В лес, к оврагу. Нам нужно увести их с открытого места.

— Ты с ума сошла? Волокуши бросить?! — Семён бешено посмотрел на неё, и в этом взгляде смешались ярость, недоверие и отчаянная усталость.

— Не бросаем! Хватай верёвку! Лёха, бегом назад по нити! — Дарьяна сама вцепилась мёртвой хваткой в брезентовые лямки волокуш, Семён рванул вторую, и они с дикой, отчаянной скоростью бросились назад, в глубь заснеженного перелеска, ломая кусты, проваливаясь в снег и увлекая за собой тяжёлый, неповоротливый груз.

— Ах вы твари! Стоять! Стреляй по ногам! — взревел вожак отморозков, и в его голосе впервые прозвучала злоба, а не самодовольство.

Грохнули два тяжёлых выстрела из дробовиков, дробь со свистом срезала ветки над их головами, осыпав беглецов снежной пылью, но троица уже скрылась за густыми заснеженными соснами. Четверо бандитов с диким криком бросились в погоню, ныряя вглубь лесной чащи, не разбирая дороги. Они думали, что легко настигнут беглецов с тяжёлой ношей. Они не знали, куда бегут.

Как только преследователи пересекли невидимую границу леса, мир вокруг них переменился в одно мгновение. Буран, который до этого едва стих, вдруг взвился с новой, противоестественной, яростной силой, будто сам лес вдохнул в него жизнь. Снежные вихри закружились белыми стенами, смыкаясь и распадаясь, — и следы Дарьяны и Лехи исчезли в этой белой кутерьме, словно их никогда и не было.

Леха бежал впереди, его глаза светились ровным золотистым светом, прорезавшим метель.

— Сюда! Нитка петляет влево, через бурелом! — кричал он сквозь рев ветра. — Тайга закрывает нас!

Дарьяна обернулась на ходу. Её изменённое зрение видело потрясающую и жуткую картину. Лес ожил. Вековые сосны и ели словно шевелились, медленно смыкая свои заиндевевшие лапы за их спинами, превращая пройденный путь в глухую, непроходимую стену из ветвей и сугробов. Из темноты чащи бесшумно выныривали полупрозрачные, огромные силуэты. Тот самый сучковатый лесной хозяин с короной из сухих ветвей медленно поднял руку — и порывы ледяного ветра послушно ударили в лицо преследователям, ослепляя их и сбивая с ног. А огромный белый волк с ветвистыми рогами неслышно скользил между деревьями, закручивая снежные воронки вокруг растерявшихся отморозков.

Сзади, из глубины чащи, донеслись первые полные паники и ужаса крики бандитов.

— Эй! Вован! Ты где?! Я ничего не вижу! Тут стены из снега! — орал один.

— Куда они делись?! Где рельсы?! Господи, холодно-то как… Ружьё к пальцам примёрзло! Помогите! — надрывался вожак.

Но лесные духи не знали жалости к тем, кто пришёл в их владения со злобой и жаждой чужой крови. Вьюга закружила отморозков на одном месте, путая мысли и стирая стороны света, так что вскоре они уже не понимали, где верх, где низ и откуда они пришли. Снег мгновенно заносил их собственные следы, превращая лесную поляну в ледяной капкан, из которого не было выхода. Мороз под сорок градусов довершил дело — их крики становились всё тише, всё слабее, пока окончательно не растворились в торжествующем реве зимнего таёжного ветра. Лес зачистил свои рубежи, навсегда заморозив чужаков в глубине бурелома.

Через полтора часа, тяжело дыша, но абсолютно целые и невредимые, Дарьяна, Семен и Леха выкатили тяжелые волокуши к воротам «Кедра». Олег и часовые, увидев их, лихорадочно рванули засов — так резко, что железо взвизгнуло на морозе.

— Вернулись! Живые! — Олег бросился помогать отцеплять лямки, руки у него дрожали. — Мы слышали шум и эхо выстрелов со стороны депо! Что там случилось?

Семен сбросил маску с лица. Его лоб был покрыт каплями пота, которые тут же превращались в лед, но взгляд был устремлен на Дарьяну с небывалым, глубоким трепетом. Он бережно опустил автомат на ремень, словно боялся неосторожным движением спугнуть то, что только начинал понимать.

— Нас пытались взять на гоп-стоп, Олег, — глухо произнес офицер, переводя дух. — Четверо городских. Но… городские разучились уважать Тайгу. А Тайга этого не прощает. Они остались там. Навсегда.

Он повернулся к Дарьяне и протянул ей руку.

— Спасибо, Даша. Теперь я своими глазами видел твою силу. Мы не просто перезимуем. Мы построим здесь новый мир.

Дарьяна крепко пожала его ладонь, чувствуя, как горячая волна её собственной силы мирно засыпает внутри — отогретая, укрощенная, но никуда не ушедшая. Из домов уже выбегали женщины; Наталья вела за руку Егорку, а Аня с двумя верными овчарятами радостно бежала навстречу, и снег взлетал из-под её быстрых ног. На волокушах лежали ящики со смесью, лекарствами и едой. Наша "стая" была спасена, сыта и защищена лесной землей.Празднование Нового года на базе «Кедр» вышло странным, призрачным — и в то же время до боли щемящим. Люди, потерявшие всё: свои дома, привычную сытую жизнь, а многие и близких, — цеплялись за эту ночь, как за последнюю ниточку, связывавшую их с прошлым, как за тонкий лучик света в сгустившихся сумерках.