– Хочешь знать, сколько раз я думала об этом? – спрашиваю я, облизнув слегка пересохшие губы.

– О чем? – голос Булата звучит сипло.

– О том, чтобы встать перед тобой на колени и показать, что мне мало просто дружбы.

Парень сглатывает. Его кадык выразительно обозначается под кожей.

– Ты… ты правда думала об этом?.. – кажется, сама мысль о порочной стороне моей личности кажется ему невероятной.

– Конечно. Порой в самые неподходящие моменты.

Скользнув взглядом по его торсу, я смотрю на член, который стремительно оживает, увеличиваясь в размерах и становясь все более твердым.

А я ведь еще даже еще не прикоснулась к нему.

– И когда, например? – Булат не отрывает внимание от моего лица.

Я задумываюсь.

– Помнишь вечеринку в честь дня посвящения в студенты?

– Да.

– Помнишь, как я случайно пролила на тебя текилу?

– Да…

– Так вот, это было не случайно.

– Дина…

– Да, – улыбаюсь, поглаживая жесткие волосы на его лобке. – Я просто хотела, чтобы ты снял футболку.

– Блядь… – он стискивает челюсти, а его эрегированный член призывно дергается. – Если бы я только знал…

Я не позволяю ему договорить. Скользнув ладонью ниже, обхватываю затвердевшую плоть и легонько сжимаю ее у основания. Булат издает глухой стон. Его глаза закатываются.

Мне нравится ощущать свою власть над ним. Пускай эфемерную. Пускай низменную и плотскую, но все же власть. Наконец-то у меня в руках то, что так долго и несправедливо принадлежало другим женщинам – его желание. И мне хочется растянуть этот сладкий миг на подольше. Хочется сполна насладиться им.

Дина

Булат

– Как ты думаешь, там есть жизнь? – спрашивает Дина, задирая голову к усыпанному звездами небу.

Мы сидим в горячей фурако, в которой плавают хвойные ветки, травы и апельсины, а сверху на нас неспешно приземляется узорчатая снежная мука.

– Без понятия, – пожимаю плечами. – Но, если там кто-то и есть, я бы не хотел, чтобы они узнали о нашем существовании.

– Почему?

В мягком мерцании ночи Динино распаренное лицо с огромными миндалевидными глазами выглядит почти детским.

– Вдруг они такие же воинственные, как мы, люди? Тогда наш мир будет под угрозой.

Обычно я далек от философских рассуждений, но сейчас, в уютной тишине заснеженного леса, меня как никогда тянет на размышления о чем-то более глобальном чем просто работа, учеба или планы на завтрашний день.

– А что, если воинственны только несчастные люди? – произносит Дина, ловя ртом снежинки. – Те, кто не познал любви? Или не увидел иного смысла жизни?

Улыбнувшись, качаю головой.

Динины слова звучат красиво. Даже поэтично. Но они, к счастью или к сожалению, невообразимо далеки от истины.

– Нет, детка, дело не в любви и не в смысле. Просто такова природа человека. Он не может без войны.

Нечаева поджимает губы, я вновь ловлю себя на том, что безумно хочу ее поцеловать. Хоть и занимался этим весь минувший день.

– Почему ты завязал с боями без правил? – интересуется вдруг. – Когда я уезжала, ты горел этим делом…

– С тех пор, как ты уехала, много чего изменилось, – помолчав, отвечаю я.

– Но что именно побудило тебя бросить? – не унимается. – Может, была какая-то травма? Или несчастный случай с твоим противником?

– Несчастных случаев было много. Ты знаешь, в боях без правил они не редкость, – вздыхаю. – Я относился к этому спокойно, просто в какой-то момент решил, что заслуживаю большего. Что бить рожи на потеху публике – это не предел моих мечтаний и что адреналин можно получать от других вещей.

– От каких, например?

– Ну, знаешь… – я задумчиво почесываю скулу. – Когда ты открываешь бизнес и вкладываешь в него все имеющиеся у тебя бабки, это здорово будоражит нервы.

– Могу представить, – ухмыляется.

– А еще у меня был разрыв мениска, – вываливаю все правду. – Удалось обойтись без операции, но врачи ясно дали понять: еще полгода боев – и мое колено скажет мне «пока».

– Вот оно что, – Дина понимающе улыбается. – Рада слышать, что здравый смысл возобладал над твоим буйным темпераментом.

Я хмыкаю, подсаживаясь к ней чуть ближе. В горячей воде Динино тело кажется еще более податливым и мягким. Поэтому я снова чувствую укол возбуждения, который стрелой прошивает пах.

Дина хихикает и, обхватив мою шею руками, забирается на меня сверху. Ее простой черный купальник красиво облегает упругую грудь, а прилипшие хвойные иголки художественно покрывают смуглую кожу.

– Ты изменился, Булат, – произносит мягко. – В тебе стало гораздо меньше деструктивного и больше рационального.

– Мне расценивать это как комплимент? – заламываю бровь.

– Конечно!

– Что ж, в таком случае ты тоже изменилась, Гусеничка. Теперь ты гораздо реже стесняешься и гораздо громче говоришь, – плавно скольжу пальцами по ее спине, пересчитывая выступы позвоночника.

– Громче? – удивляется. – В плане децибел?

– Нет, в том плане, что ты больше не боишься быть неудобной. Ты стала гораздо более уверенной, решительной и… более дерзкой. И мне нравится это, Дин.

Я не лукавлю. Нечаева действительно стала другой. Поначалу меня это жутко раздражало, даже злило… Ведь я привык к покладистой безотказной подруге, а спустя годы передо мной оказалась совсем иная девушка: своенравная, кусачая, с острым языком и молниями во взгляде.

Но теперь я понимаю, что именно эти перемены в Динином характере вынудили меня посмотреть на нее иначе. Увидеть то, что прежде было сокрыто от моих глаз. Будь она такой же пай-девочкой, как прежде, я бы, возможно, до сих пор был слеп.

– Наверное, я изменилась после рождения Амельки, – глядя куда-то вдаль, отзывается она.

– Думаешь?

– Да, это случилось еще в роддоме. После родов ее забрали в детское отделение и не отдавали мне целых три дня: у врачей было подозрение, что околоплодные воды могли попасть ей в легкие… В общем, пока она находилась под наблюдением, я места себе не находила. Мне выдавали ее в определенные часы, для кормления, и эти часы были для меня безумно ценными.

Я напрягаюсь, обостряя внимание. Прежде Дина не упоминала, что с рождением Амельки были какие-то трудности…

– И вот в один из дней меня направили на флюорографию. Идти пришлось долго, гораздо дольше, чем я рассчитывала. В соседний корпус, по каким-то пустынным коридорам… В общем, к тому моменту, когда я добралась до рентген-кабинета, времени у меня было в обрез: Амелию должны были привезти на кормление через двадцать минут, а впереди у меня еще был обратный путь, – Дина делает паузу, покусывая губы, а потом продолжает. – У меня было направление, я должна была заходить в кабинет следующей, и тут ко мне походит женщина, катящая инвалидную коляску, в который сидит хилый дедушка. Пустите, говорит, нас, пожалуйста, без очереди. Дескать у меня папа больной и старый, ему тяжело. И знаешь, в любой другой ситуации я бы непременно пропустила. Без всяких сомнений. Но в тот момент я отчетливо понимала, что это моя любезность будет стоить мне драгоценного времени, проведенного с дочерью, и я отказала, представляешь? Отказала старику.

– И что? Ты успела к Амелии в тот день?

– Да, – улыбается. – Опоздала всего на пять минут.

– Ты приняла правильное решение, Дин. Ведь речь шла о твоем новорожденном ребенке.

– Знаю, – кивает. – Просто в тот момент я отчетливо поняла, что больше не буду прежней.

Я притягиваю Дину к себе и целую в шею. Меня до глубины души восхищает ее внутренний стержень: она прошла путь беременности, рождения и воспитания нового человечка практически в одиночку и ни разу не попросила о помощи. Ни разу не пожаловалась, не проявила малодушие, не опустила руки. Она пожертвовала собой, своими планами, учебой в институте и привычным укладом жизни просто потому, что была должна.