– Как скажешь.

Он проходит мимо, обдавая меня приглушенным ароматом парфюма. Натягивает пальто и обувается. А я все стою перед трюмо и задумчиво порхаю пальцами по флакончикам духов не в силах поднять на него взгляд.

Вот вроде все хорошо. Даже лучше, чем я себе представляла. А на душе все равно как-то зябко и тоскливо…

Еще пару минут назад он был заботливым отцом нашей дочки, а сейчас собирается и уходит. В другой дом. К другой женщине, с которой его связывает нечто большее, чем просто общие обязательства. Он любит ее. По-настоящему. Они поженятся, нарожают детей и будут бескрайне счастливы…

А что будет со мной?..

Черт! Почему эти вопросы по-прежнему возникают у меня в голове? Почему до сих пор ранят? Ведь я отпустила ситуацию. Отлюбила, отмучилась, отстрадала! Но прошлое вновь и вновь заносит надо мной свой острый смертоносный меч, грозя разнести все, что я построила, в щепки.

Как избавиться от этого наваждения? Как перестать думать, представлять, сравнивать? Как выдрать из сердца человека, который никогда не будет моим, и стать наконец счастливой?

– Пока, Дин, – сквозь толщу горьких мыслей до меня доносится его голос.

Поворачиваю голову. Натягиваю улыбку, от которой наверняка за километр разит неискренностью.

– Пока.

Булат отчего-то не спешит уходить. Стоит у двери и смотрит на меня так, будто у него в голове много-много мыслей… Глобальных, противоречивых, тревожащих. И каждая из них обо мне.

Но это невозможно. Просто потому, что я никогда не была центром его мира. Никогда не занимала значимого места ни в его голове, ни в его сердце.

– Тебе пора, – выталкиваю из себя слова, которые хрустят, словно иссушенная на солнце листва. – Глория наверняка заждалась.

Булат словно выныривает из вязкого омута. Его взгляд проясняется и становится нечитаемым, а в лице появляется привычная жесткость.

Он запахивает пальто и, толкнув дверь, удаляется.

А я стою недвижно и пугающе долго прислушиваюсь к ритмичному звуку его постепенно стихающих шагов…

Булат

– Ты говорил с Игнатенко? – интересуется отец, покачиваясь в большом кожаном кресле.

– Да. Позавчера буквально.

– И как он настроен? Готов к сотрудничеству?

– Такое чувство, будто сомневается. Но я ему доводы привел. Все доказал, показал, проценты пообещал хорошие. Думаю, он согласится.

– Игнатенко – хитрый тип, – усмехается батя. – Пока выгоду не почует, на риск ни за что не пойдет. Так что проценты – это хорошо. Проценты он любит.

– Я это сразу понял по его еврейской роже, – хмыкаю.

Деловой разговор подходит к логическому завершению, и я, не мешкая, поднимаюсь на ноги. В последнее время из-за работы мне приходится довольно часто общаться с отцом, но это вовсе не означает, что я забыл прошлое и воспылал к нему сыновьими чувствами. Скорее, это просто нейтралитет во благо нашего с пацанами дела.

– Спасибо за содействие, – одергиваю пиджак. – Твой процент мы тоже заложим.

Я знаю, что для отца это сущие копейки, но для меня это дело принципа.

– Я же сказал, мне ничего не нужно, – напоминает он.

Я не вступаю в полемику. Зачем? Я уже все для себя решил.

Подхватываю сумку с ноутбуком и документами и направляюсь на выход, когда в спину снова прилетает голос отца:

– Булат, я слышал, у тебя существенные перемены в жизни.

Застываю. Хмурюсь. Медленно оборачиваюсь:

– О чем ты?

– Я надеялся, ты сам расскажешь, но ты, похоже, не из болтливых, – он встает с кресла и, обогнув массивный стол, движется мне навстречу. – Я знаю, что с недавних пор у тебя есть дочь.

Да чтоб его… И откуда ему это известно?

– На выходных я был в гостях у Южаковых. Лиана мне рассказала, – будто прочитав мои мысли, продолжает отец. – Каково же было мое удивление, когда я осознал, что у меня есть внучка.

Зашибись, че. А тетя Лиана откуда про Амелию прознала? Неужто Демид разболтал? У него с мамкой довольно доверительные отношения… Или, может, Гассен своей матери рассказал, а та с сестрой поделилась? Это тоже не исключено. Ну или, как вариант, моя мать растрындела всему свету. Короче, здесь концов уже не отыщешь. Слишком много людей в курсе моей ситуации.

– Ну да, – помолчав, подтверждаю я. – Так вышло, что у меня есть дочь.

– Полагаю, ты дашь ей свою фамилию? – во взгляде отца зажигается нечто суровое, непримиримое, властное.

– Думаешь, стоит? – испытующе смотрю на него.

Я уже запустил процесс переоформления документов Амелии, но мне почему-то любопытно, что ответит отец.

– Конечно, – в его голосе звенит сталь. – Твой ребенок должен быть твоим. И по документам тоже.

Я молчу, обдумывая его мысль, которая до смешного совпадает с моими собственными доводами.

– Я так понимаю, с матерью девочки ты не в отношениях? – батя, кажется, всерьез намерен докопаться до истины.

– А вот это уже тебя не касается, – обрубаю я, очерчивая границы.

– Я твой отец, Булат. И могу помочь.

– А мне не нужна твоя помощь, ясно?! – огрызаюсь неожиданно зло. – Когда была нужна, тебя не было рядом. А сейчас я уже вырос и вполне справляюсь сам. Так что извини, сеанс откровений окончен.

Выплюнув эти едкие слова, я разворачиваюсь обратно к двери, намереваясь как можно быстрее покинуть этот гребаный кабинет, когда отец произносит то, чего я ни разу в жизни от него не слышал:

– Прости меня, Булат.

Я снова застываю как вкопанный. Но оборачиваться не спешу.

– Я совершил ошибку, прервав наше общение, и жалею об этом каждый божий день. Знаю, я не был образцовым отцом, но прошу дать мне шанс. Еще один шанс. Я больше не подведу.

Бля-я-ядь… Ну чего он доебался, а? На кой черт мне его извинения? Он опоздал с ними лет этак на десять!

– Ты мой сын, Булат. И теперь, когда ты тоже стал отцом, я думаю, ты понимаешь, насколько глубоки и неискоренимы чувства к собственному ребенку. Я знаю, что обидел тебя. Знаю, что поступил нечестно. Но я прошу простить меня, ибо за минувшие годы я действительно многое осознал.

Досада, горечь, детская тоска, перемешанная с ощущением беспомощности… Я не хочу испытывать эти чувства, но они, вопреки приказам мозга, все равно просачиваются в душу.

Глупо отрицать очевидное: меня триггерят его слова. Они вытаскивают наружу то давнее, ноющее, застарелое, затянутое сетью зарубцевавшихся шрамов, что я таскал в себе с детских лет.

Хотел бы, я чтобы отец произнес эти слова раньше? Когда мне было восемь, девять лет? Да, черт возьми! Хотел бы! Но тогда он молчал. Лишь задаривал меня дорогими игрушками и наезжал на мать из-за того, что она якобы запрещает мне с ним общаться.

Но, с другой стороны, могу ли я сам претендовать на роль идеального папаши? Меня не было рядом с Амелией два гребаных года. Конечно, я привык обвинять в этом Дину, но… Что, если виновата не она одна? Что, если ее решение было лишь ответной реакцией на мое поведение? На мою холодность, на мое безразличие и душевную слепоту?..

Что, если ей и впрямь было больно, а я не видел эту боль, чересчур увлекшись собой, Глорией… Да кем угодно, только не Диной!

Она была мне другом. Хорошим верным другом. А кем был ей я? Чуваком, который трахнул ее по пьяни, а потом слился, сославшись на потерю памяти?

Блядь… И я еще всерьез задавался вопросом, почему она скрыла от меня правду?

Изо рта вырывается горький смешок, и на секунду я прикрываю веки. Какой же дебильной порой бывает жизнь. Особенно – моя.

– Булат, ты в порядке? – отец подступает ближе и заглядывает мне в лицо.

В глаза бросается сеть морщин, лучиками разбегающихся от уголков его темных глаз. Седина, прочно обосновавшаяся на висках и плавно захватывающая всю остальную голову. Тревога в направленном на меня взгляде. И острое желание преодолеть разделяющий нас барьер.

– Я не в отношениях с матерью Амелии, – хрипло отвечаю на ранее прозвучавший вопрос. – Но я… запутался…