– Что?.. – его признание так неожиданно, что я сразу же забываю все, что собиралась сказать. – Почему?!

– Потому что я рассказал ей о тебе. О нашем сексе.

Пару секунд я отупело таращусь на Булата, не веря своим ушам. Он… что? Рассказал обо всем Глории?.. Я точно не сплю?!

– Сам рассказал? – я прямо на физическом уровне не могу принять эту шокирующую информацию.

– Да, сам, – кивает. Затем закусывает нижнюю губу и добавляет. – Ибо я, в отличие от тебя, понимаю, что шила в мешке не утаишь.

Меня обдает жаром, несмотря на прохладу, витающую в воздухе.

– Упреками пришел сыпать? – повыше задираю подбородок.

– Нет. Совсем нет.

– А зачем тогда?

– Затем, что ты у меня перед глазами стоишь. Каждый, сука, час. Каждую секунду! – он кривится как от зубной боли и, горько усмехнувшись, проводит ладонью по лицу. – Я сам не понял, как это случилось, но я влюбился в тебя, Дин. Намертво. Веришь?

Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком идеально, слишком сладко... Поэтому я крепче вжимаюсь спиной в бетонную стену и упрямо качаю головой:

– Не верю.

Булат улыбается краешком рта. Грустно, понимающе. Словно ждал от меня такого ответа. А затем делает шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и сипло спрашивает:

– А этому поверишь?

И целует. Целует так глубоко, пылко и жадно, что у меня натурально подкашиваются колени. Земля уходит из-под ног, а нервные окончания становятся такими чувствительными, что каждое движение языка Булата отдается в теле крошечными фейерверками.

Меня потряхивает. Сердце ходит ходуном, бьется буквально повсюду: в горле, в кончиках пальцев, в животе… Кайсаров обхватывает мой затылок и вжимается в мои ребра, начисто уничтожая разделяющее нас пространство. Я стону ему в рот, обвивая руки вокруг его горячей сильной шеи.

По пальцам бежит ток. Где-то под пупком закручивается щемящая огненная спираль. Между ног становится нестерпимо жарко.

Булат проводит ладонью вверх по моему бедру, сминая край сорочки. Собирает мурашки. Сводит с ума. Затем проскальзывает вверх по животу и находит грудь, обтянутую тонким хлопком. Подавшись еще чуть ближе, он сжимает чувствительное полушарие в своей большой ладони, и из меня вылетает очередное нечленораздельное междометие.

Слишком громкое. Слишком красноречиво говорящее о том, как мне хорошо.

– Батюшки! Стыд-то какой! Прямо в подъезде сношаются!

Громкий возглас, раздавшийся где-то рядом, приводит меня в чувства. Я открываю глаза и, все еще тяжело дыша от переполняющей меня страсти, поворачиваю голову к источнику звука.

На лестнице стоит старушка. Моя соседка. Довольно тучная, с тростью в руке. И смотрит на нас с Булатом с таким осуждением, будто мы решили заняться сексом в церкви. На алтаре!

– Идите, куда шли, бабуль, – бормочет Кайсаров, уткнувшись лбом мне в висок и все еще по инерции сжимая мою грудь. – Не мешайте…

– Ах, не мешать?! – взвивается она, яростно постукивая тростью по бетонному полу. – Коли хотите срам творить, то делайте это дома! За закрытой дверью! А в подъезде нечего развратничать!

Булат открывает рот, чтобы что-то ей ответить, но я останавливаю его, коснувшись ладонью немного колючей щеки. Он осекается. Вздыхает. А затем отстраняется от меня и поправляет недвусмысленно взбухшую ширинку.

– Мы уже заканчиваем, – роняю я, запахивая куртку. – Сейчас только договорим – и молодой человек уходит.

Старушка окидывает нас подозрительно-презрительным взглядом, а затем охает и продолжает неспешный путь вниз по лестнице. Мы с Булатом дожидаемся, пока она проковыляет мимо. Снова сближаемся, и его рука ласково цепляет мой подбородок.

– Завтра у Амелии день рождения, верно?

Я коротко киваю, зачарованно глядя в его глаза.

– Отметим вместе? Я заеду за вами в обед.

– Хорошо.

В груди бурной рекой разливается радость.

– И, пожалуйста, Гусеничка, не обижайся на меня, – его большой палец нежно поглаживает мою щеку. – Я отвечаю за каждое слово, произнесенное в ту ночь и сегодня. Это не манипуляция и не игра. Я правда хочу быть с тобой.

Его слова – вроде бы такие простые – пронзают сердце навылет. Сколько лет я их ждала? Пять? Десять? Пожалуй, даже больше. Я фантазировала о Булате, будучи маленькой девочкой, и фантазирую сейчас. Это не лечится и не проходит. Похоже, чувство к нему останется со мной на всю жизнь. Покуда я дышу.

Булат снова целует меня, но уже без былого жара. Скорее, трепетно. Будто движением губ хочет передать мысль о том, что я ему важна.

Я улыбаюсь и, адресовав ему прощальный взгляд, на ватных от восторга ногах скрываюсь в квартире. Закрываю дверь, прижимаюсь к ней спиной и, сомкнув веки, медленно – сантиметр за сантиметром – сползаю вниз.

В горле першит ком, руки дрожат, а на глаза наворачиваются слезы. И впервые за долгое время в них нет ни горечи, ни тоски. Они прозрачные и теплые. Именно такие, какими должны быть слезы долгожданного счастья.

Дина

Звонок в дверь пронзительной трелью наполняет пространство. Я его отчетливо слышу, но никак не могу понять: это часть сна? Или уже наступило утро?

Уснула я поздно и, судя по отчаянно слипающимся векам, спала непростительно мало. А все из-за Булата и его слов, которые полночи эхом звучали у меня в голове: «Я сам не понял, как это случилось, но я влюбился в тебя, Дин. Намертво. Веришь?»

С трудом продираю глаза и, медленно осознавая реальность, сажусь на кровати. Амелия, свернувшись клубочком, сопит рядом. Мелодия дверного звонка повторяется. Значит, не померещилось.

Слезаю с постели и, широко зевая на ходу, плетусь в прихожую. По ту сторону дверного глазка – парень в зеленой униформе.

– Кто там? – интересуюсь я.

Со сна голос звучит скрипуче и хрипло.

– Курьер, – бодро провозглашает он. – Вам доставка.

– Доставка чего? – все еще туго соображая, я открываю дверь и вопросительно выгибаю брови.

– Цветов, конечно, – отвечает бодро.

А в следующую секунду подсовывает мне под нос два букета. Один – крупный, увесистый. Розовые розы в простой крафтовой упаковке. На вскидку – штук сто. Второй – поменьше, но не менее красивый. Разноцветные герберы в компании альстромерий в очаровательной сиреневой корзинке.

– Это… нам? – уточняю я, не веря своим глазам.

– Для Дины и Амелии, – улыбается он, протягивая мне букеты.

Ну да. Вроде как нам.

Пару раз очумело моргнув, выхожу из ступора и принимаю на себя тяжесть ароматных цветов. Сначала забираю розы, которые весят килограммов пять-семь, а затем очередь доходит до воздушной корзинки гербер.

– А кто отправитель? – во мне множится любопытство.

– Там есть открытка, – подмигивает курьер. – Хорошего дня!

А затем поправляет зеленую бейсболку и устремляется вниз по лестнице.

– И вам… – несколько заторможенно отзываюсь я.

Закрываю дверь и вновь прилипаю взглядом к букетам. Прекрасные. Свежие. Стыдно признаться, но я уже несколько лет не получала цветов. И тут сразу такие роскошные…

Дрожащими пальцами вытягиваю бледно-розовую открытку, притаившуюся меж крупных тугих бутонов. Переворачиваю ее и, затаив дыхание, читаю:

«С Днем рождения нашей дочери, Дина. Спасибо за этот бесценный подарок».

В глазах опять начинает щипать. Прямо как вчера, когда Булат признался мне в чувствах. Шумно выдыхаю и на несколько мгновений прикрываю веки, страшась поверить в то, что это все взаправду. Происходящее напоминает волшебный хрупкий сон, и я боюсь спугнуть его одним неосторожным движением…

Протягиваю руку ко второй открытке, и слезы – одна за другой – неконтролируемым потоком вырываются наружу:

«С днем рождения, Амелия!

Папа».

Папа… Папа! Неужели, у моей малышки и впрямь есть отец?

Всхлипываю и накрываю рот рукой. Нутро наполняется чем-то обжигающе горячим, а за ребрами искрит. Будто у меня вместо сердца тысяча бенгальских огоньков. Несмотря на щеки, разлинованные влажными полосками, на моих губах расползается улыбка. Широкая и искренняя.