— Ты его… выкрал?

— Да. Забрал у ордена.

Я судорожно вздохнула.

— Они могут прийти за ним?

— Сейчас нет. Нас разделяет Бездна.

— А потом, когда черный туман исчезнет?

Вопрос так и повис в воздухе.

Йотун обернулся.

— Аму-вайо считают, что Тарвин станет очень сильным магом, — с затаенной гордостью сказал он.

Йотун подошел ко мне. Слова давались ему с трудом и отчего-то он перешел на миравингийское наречие.

— Я думал, что поступаю правильно, когда отдал его. Что так будет проще. Безопаснее. — его мимолетная улыбка больше напоминала оскал, — И так и было. Для всех, кроме тебя.

Он замолчал надолго.

— И ты все равно отправился в Туманы. Рискуя… положением, всем. — подсказала я.

— Ради тебя. Без этого ты бы не вернулась.

Его признание ненадолго лишило меня дара речи, выбило воздух из легких.

— Благодарю, — сказала я, поднимаясь.

Я слишком ненавидела то, что Йотун сделал, и не могла благодарить за восстановление справедливости. И все же его готовность пожертвовать своими интересами меня поразила.

Орден аму-вайо не прощает таких вещей. Формально ничего не произошло: похищенного ребенка скорее всего «не существовало». И все же если Йотун забрал Тарвина, значит, он перестал быть для своего ордена безупречным. Никто, никогда не упрекнет его открыто, но они не забудут.

Весьма вероятно, что Йотун лишится поддержки в Туманах.

А здесь в Миравингии… Кальф так точно будет в ярости. Регуутор открыто выбрал человечку и ее сына.

И все это ради того, чтобы я была с ним… не как пленница или служанка и даже не как яло эманта.

— Еще раз благодарю, регуутор.

Я поклонилась и поспешила уйти, сославшись, что сын требует моего внимания. Я не знаю, мой разум был в таком смятении, что, говорила я что-то вежливо неуклюжее.

Йотун не стал меня удерживать.

Комната, отведенная под детскую, находилась дальше по коридору на расстоянии шестидесяти трех шагов. Я знала это точно. Там было тепло, пахло молоком, травяным настоем и чистыми, высушенными на солнце, простынями. Я вошла неслышно и на мгновение остановилась у порога.

Кормилица сидела у стены, прижав к груди собственного младенца. Ее ребенок сосал жадно и уверенно. Тарвин спал в кроватке, он дышал ровно и глубоко.

Гитте сидела рядом, она хотела подняться, но я остановила ее едва заметным движением головы. Когда я подошла ближе, она шепнула, что все спокойно: Тарвин поел и быстро уснул, почти не плакал. Я кивнула и осторожно коснулась края одеяльца, поправляя его.

Тарвин не проснулся. Он не знал, что я здесь, и как тяжело мне его оставить на ночь в детской.

Кормилица взглянула на меня без любопытства. Просто женщина, знающая свое дело. Я повернулась к Гитте и зашептала:

— Если что-нибудь…

— Я здесь, ни о чем не беспокойся, тайрис, — так же тихо ответили Гитте.

Я заставила себя отступить. Выходя, не обернулась, потому что иначе, осталась бы тут до утра.

Замок медленно затихал. Я не торопясь возвращалась в покои. Йотун ужинал внизу среди солдат и магов, и закончат они около полночи.

Сердце билось ровно.

Я знала, что он придет сегодня. И ждала.

Свеча мягко мерцала, отбрасывая причудливые вытянутые тени. Я лежала на боку и почти задремала, но почувствовала его присутствие раньше, чем услышала шаги.Обернувшись, я следила как Йотун подходит к постели, не спуская с меня внимательного взгляда. Мы оба молчали. Он взялся за покрывало и потянул его в сторону. С мягким шорохом оно упало на пол.

Не раздеваясь, Йотун уперся коленом о кровать, коснулся моей ноги. Я едва заметно вздрогнула от тепла его руки. Он замер, давая мне время, привыкнуть, а затем очертил едва заметную отметку, оставленную Ияртом. Целитель Ньёд постарался: оставшийся шрам был не толще волоса. Но Йотун знал.

Я вцепилась в простыню, пальцы сжались так сильно, как будто их свело судорогой. Йотун чуть сильнее отвел мою ногу в сторону.

Он залез на кровать неуклюже, утопая в мягкой перине. Я слышала, как он дышит, со сдержанностью хищника, которая обычно предшествует броску.Его руки, его запах — такие знакомые, опасные и притягательные. Все во мне отозвалось, и я невольно вспоминала, каково это быть с ним.

Я закрыла глаза. Я не видела его, но ощущала, как он склонился ко мне, как его дыхание коснулось моей шеи, щеки, губ. Он поцеловал. Требовательно. Как будто это была замена словам.

Когда я все-таки посмотрела на него, то поняла, что наши чувства похожи. Я не прощу ему то, что он отнял сына, он не простит мой побег. Хотя бы в этом мы были равны.

Он смотрел на меня, как на врага, которого не может победить, но и отпустить тоже. Во взгляде было все: боль, ярость, жадное желание и нежность.

Йотун подмял меня под себя, и моя тонкая, почти прозрачная рубашка соскользнула с плеч.Я не сопротивлялась. Он ласкал меня так, как будто боялся, что я могу исчезнуть. Я застонала от напора, от жаром, вспыхнувшего внизу живота.

Йотун не стал утруждать себя избавлением от одежды, как будто заминку нужную ему, чтобы снять штаны полностью, я могла использовать для восстания или побега. Он вошел слишком резко. Было больно, да. Я вскрикнула, изогнувшись в его руках. Он остановился, давая мне время, а сам иступлено целовал мою шею, ключицы, грудь.

В этой лихорадке мне послышалось, что он прошептал:

— Ты вернешься.

Йотун стал двигаться, и каждое его движение было завоеванием, пока мы оба не слились в этом безумии, где уже невозможно было понять, где заканчиваюсь я и начинается он. Как если бы мы оба рвались сквозь воспоминания, сквозь обиды, чтобы снова быть вместе, хоть на миг. Мы оба были яростью, переросшей в страсть, а затем и во взаимное острое наслаждение.

Он припал к моей шее, заглушая хриплый стон, и скатился с меня, оставив мокрый жаркий след между бедер.

И только тогда, когда я лежала распластанная, запутавшаяся в простынях и собственных мыслях, он начал медленно раздеваться. Лег горячий и взял мою руку, переплетая наши пальцы.

Йотун овладел мной еще несколько раз за эту ночь, пока мы не израсходовали всю накопившуюся страсть и силы, и только тогда мы забылись крепким сном в объятиях друг друга.

***

Утром Гитте принесла Тарвина. Он смотрел вокруг внимательно и серьезно, увидев меня, он вдруг улыбнулся и протянул ручки.

— Он сегодня спокоен, — шепнула Гитте, передавая мне сына.

Я ласково заворковала с ним. Потом положила на ковер, где Тарвин принялся дрыгать ногами и ползать.Тем временем Гитте помогла мне с нарядом. Я выбрала синее платье с тонкой вышивкой по лифу и рукавам, сдержанное, но все же достойное спутницы регуутора. Гитте ловко затянула шнуровку, расправила складки.

В этот момент дверь отворилась, Йотун вошел без стука. Он кивнул Гитте. Его взгляд скользнул по комнате, чуть задержался на Тарвине и вернулся ко мне.

— Ты заглядывала в шкатулку, что я тебе дал? — спросил он спокойно, после того, как мы поприветствовали друг друга.

Ах, да. Шкатулка. За столь непродолжительное время столько всего произошло, что я и думать забыла о ней.

— Нет, — ответила я честно.

Я достала ее и протянула Йотуну.

— Открой, — сказал он.

Крышка поддалась легко. Внутри, на темной, бархатной ткани лежало ожерелье. Жемчуг.

Я затаила дыхание. Сомнений быть не могло. Это было то самое ожерелье, которое я разорвала и рассыпала в пустой колыбели. Оно было собрано заново и дополнено кулоном с крупным синим сапфиром.

Я не успела ничего сказать, Йотун взял его и встал за моей спиной, холодок жемчуга скользнул по коже.

В зеркале отражался спокойный, умиротворенный Йотун, и я с неожиданно прямой спиной и неуместным блеском в глазах.

Гитте тихонько забрала Тарвина и вышла, давая нам возможность побыть наедине.