— Спасибо. Я и забыла.
— Я тоже только вчера нашла.
Мы пошли вдоль домов. Ветер дул навстречу, Инна подняла воротник и спрятала руки в карманы. Обычно она рассказывала мне новости колледжа еще до того, как мы доходили до угла. Кто потерял документы, кто перепутал время совещания, кто принес в кабинет огромный цветок и теперь требовал, чтобы все по очереди его поливали. Сегодня она молчала.
— Ты знаешь, — сказала я.
— Да.
— Костя рассказал?
— Да. В воскресенье.
Я кивнула. Мы дошли до перехода, остановились на красный свет.
— Я хотела сама тебе сказать.
— Но не сказала.
— Не сказала.
Инна смотрела на дорогу. На ней был шарф, который мы вместе выбирали осенью. Я тогда уговорила ее взять не черный, а темно-синий, потому что у него была красивая тонкая полоска у края. Я помнила, как она примеряла этот шарф и смеялась над моими доводами.
— Он очень плохо выглядит, — сказала Инна.
Я опустила глаза.
— Я знаю.
— Ты видела его после того вечера?
— Нет. Только переписывались по делам.
— Тогда не знаешь.
Загорелся зеленый. Мы перешли дорогу, пропуская перед собой женщину с детской коляской. Я шла рядом с Инной и чувствовала, как металлическая форма бьет меня по колену через пакет.
— Я не прошу тебя объяснять мне, почему так получилось, — сказала она. — Я десять лет была у вас дома. Я не смогу сегодня услышать, что все это было не то.
— И не услышишь. Я так не думаю.
— Хорошо.
Мы остановились у входа в небольшой магазин, где было чуть тише и меньше ветра. Инна достала перчатки, натянула одну, потом вторую.
— В конце месяца мы собирались у нас. Ты помнишь?
Я помнила. Мы договорились еще зимой: без повода, просто увидеться, поиграть, заказать еду. Костя собирался принести настольную игру, которую ему подарили на работе и которую никто еще не распаковал.
— Помню.
— Я не знаю, как теперь это сделать.
— Может быть, пока не собираться всем?
— Я так и решила. Но дело не только в этом вечере.
Я посмотрела на нее.
— Инна, я не хочу терять тебя.
Она отвела взгляд, и на секунду мне показалось, что сейчас она возьмет меня под руку, скажет что-нибудь сердитое, но привычное. Потом мы зайдем куда-нибудь погреться, и я хотя бы смогу рассказать, как все было. Но Инна не взяла меня под руку.
— Я не могу делать вид, что мы просто поменяли состав компании, — сказала она.
— Я не прошу.
— Ты еще не просишь. Но я знаю тебя, Жанна. Ты потом придумаешь, как нас всех усадить, чтобы никому не было неудобно. Скажешь, что мы взрослые люди. Что жизнь продолжается.
Я не ответила: эти слова уже вертелись у меня в голове.
— Я понимаю, что ты злишься.
— Я не только злюсь. Мне неприятно вспоминать, как я с вами разговаривала, пока вы оба знали то, чего не знали мы. Ты могла остановиться раньше. Сказать. Уйти. Не приводить его к нашему общему столу после того, как все началось.
Я крепче сжала ручки пакета.
— Могла.
— И теперь я не знаю, как снова болтать с тобой о пустяках.
Мы стояли под козырьком. Мимо проходили люди, дверь магазина открывалась и закрывалась, доносился короткий сигнал. У Инны покраснели глаза от ветра. Она перехватила ремень тяжелой сумки, переминаясь с ноги на ногу.
— Давай не сегодня, — сказала я. — Не будем решать сейчас все.
Инна кивнула.
— Сегодня я просто хотела вернуть форму и сказать, что общего вечера не будет.
— Хорошо.
Она поправила ремень сумки.
— Мне пора.
— Ты на автобус?
— Да.
— Я могу пройти с тобой.
— Не надо. Я сама.
Мы попрощались. Я осталась под козырьком, пока она шла к остановке. Потом посмотрела на пакет. Металлическая форма была совершенно чистой, Инна даже положила на дно бумажную салфетку, чтобы она не стучала. Я вдруг вспомнила, как мы вместе вынимали из нее пирог, который развалился пополам, и хохотали, потому что гостям уже несли тарелки. Инна тогда сказала, что главное — уверенно назвать это порционной подачей.
Я достала телефон, но не стала писать ей эту шутку.
Вадиму я рассказала о встрече на следующий день. Мы договорились погулять после моей смены в субботу. Он ждал меня у остановки с бумажным стаканчиком кофе и сложенным листом, который торчал из кармана куртки.
— Что это? — спросила я.
— Твоя прогулка.
— Почему моя?
— Ты сказала, что хочешь пройти через старые дворы. Я нашел маршрут.
Он развернул лист. На нем была распечатана простая схема нескольких улиц. В одном месте кто-то отметил карандашом проход между домами.
— Ты распечатал? — удивилась я.
— Да. Телефон у меня все время поворачивает карту, когда я сам поворачиваюсь. Мы с ним не договорились.
— А бумага тебя слушается?
— Пока да. Только мокнет.
Он допил кофе, выбросил стаканчик в урну и протянул мне лист.
— Ты ведешь.
— А если заведу не туда?
— Вернемся. У нас нет экскурсовода, который лишит нас ужина.
Я улыбнулась. Мы пошли вдоль улицы, на которой я бывала десятки раз, но никогда не смотрела выше вывесок. Оказалось, над магазином обуви сохранился маленький каменный балкон, а в стене соседнего дома была круглая ниша, где раньше, наверное, стояло что-то красивое. Теперь там сидел голубь и смотрел на прохожих с таким видом, будто это место по праву принадлежало ему.
— Хозяин, — сказал Вадим.
— Управляющий.
— Слишком уверенный для управляющего.
Я подняла голову, рассматривая нишу, и едва не наступила в лужу. Вадим придержал меня за локоть, не прекращая смотреть на голубя.
— Подчиненные моют двор плохо, — добавил он.
Я засмеялась. Мы свернули под арку, прошли мимо ряда гаражей и уперлись в закрытую решетку. На схеме здесь был выход к другой улице. На деле на воротах висел замок, а за ним стоял контейнер с сухими ветками.
— Ну вот, — сказала я. — Моя прогулка закончилась.
Вадим заглянул через решетку.
— Чисто. Просторно. Жаль, нас не позвали.
— Давай обратно.
— Давай.
Мы вернулись к арке. Там я заметила небольшую табличку: «Мастерская стекла. Открытые часы в субботу». Стрелка указывала в соседний двор.
— Зайдем? — спросила я.
— Если там не надо сразу что-то покупать.
— Посмотрим.
В мастерской пахло деревом и теплым металлом. У окна висели небольшие цветные подвески, на длинном столе лежали стеклянные пластины. Мужчина в темном фартуке поднял голову и сказал, что можно смотреть, но большие листы трогать не стоит. Мы кивнули и пошли вдоль стены.
Я остановилась перед узкой полосой желтого стекла с неровным краем. На свету она была почти золотой, в тени — густо-медовой.
— Очень твой цвет, — сказал Вадим.
— У меня таких вещей нет.
— Но ты бы убедила кого-нибудь, что ему это необходимо.
— Я не убеждаю. Я показываю возможности.
— Вот именно.
Мастер услышал и улыбнулся. Подвинул к нам коробку с маленькими уже обработанными кусочками.
— На световом столе можете сложить. Просто посмотреть на сочетание.
Я выбрала желтый, прозрачный и темно-синий. Вадим взял серый кусочек, который я сначала даже не заметила.
— Этот зачем?
— Нравится.
— Он же почти бесцветный.
— Вот и не будет спорить с твоими тремя.
Мы разложили стекла на светлой поверхности. Я все время двигала желтый ближе к середине, Вадим возвращал серый к краю. Потом мы одновременно потянулись к синему, стукнулись пальцами и рассмеялись.
— Ты что делаешь? — спросила я.
— Спасаю композицию.
— От автора?
— В первую очередь.
Я отодвинулась, скрестила руки и разрешила ему закончить. Он некоторое время переставлял кусочки, потом сдался и вернул все почти так, как было у меня. Только серый оставил между двумя яркими.
Мне понравилось. Я еще раз посмотрела на сочетание.
— Ну? — спросил он.
— Терпимо.
— Значит, хорошо.
Мастер предложил показать, как меняется цвет у окна. Мы перенесли выбранные кусочки на прозрачную подставку. Через них прошел вечерний свет, и на столе появились желтые и синие пятна. Я подставила ладонь, потом убрала, чтобы не мешать Вадиму смотреть.