— Без золота, — объяснила я. — Оно здесь лишнее.
— Понял. Тогда серебро?
— Никакого металла.
Продавщица отошла к кассе. Вадим потер ладонью лицо.
— Я сейчас сдам экзамен или нет?
— Это не экзамен.
— Тогда я двоечник по собственному желанию.
Я попыталась улыбнуться, но не смогла. Он смеялся, а я уже третий вечер выбирала эти карточки. Я выбрала молочный картон, потом передумала и взяла белый. Достала из сумки телефон, сравнила цвет картона с цветом скатерти на эскизе. Вадим молчал. Я оглянулась на него, но он уже смотрел в другую сторону.
На улице он забрал у меня пакет.
— Давай пять минут посидим.
— Ты же сказал, что не устал.
— Теперь устал.
Мы нашли скамейку возле маленького сквера. Вадим поставил пакет между ног, откинулся на спинку и закрыл глаза. Я сидела рядом, держа сумку на коленях, и смотрела на его неподвижное лицо.
— Надо было сразу сказать, — произнесла я.
Он открыл один глаз.
— Что?
— Что тебе не хочется всем этим заниматься.
— Мне хочется посидеть пять минут. Это не совсем одно и то же.
Я посмотрела на его туфли, покрытые светлой пылью. На сгибе рукава виднелось небольшое темное пятно. Он весь день провел на объекте, потом приехал за мной и больше часа рассматривал бумагу, не понимая, почему одна лучше другой. Я знала все это и все равно ждала от него другого лица.
— Я договорилась о встрече с ведущим, — сказала я.
— Видел.
— Мы еще ничего ему не платим. Просто встретимся.
— Хорошо.
— Ты опять так говоришь.
Вадим выпрямился.
— Жанна, как мне надо сказать?
— Не знаю, — призналась я. — Наверное, я хочу, чтобы ты сам чего-нибудь хотел.
— Я хочу жениться на тебе. Хочу домой. И хочу сегодня не принимать решений про ленты.
Я опустила глаза на пакет. Сквозь тонкий пластик просвечивал белый картон.
— Лент мы не взяли.
— Значит, одно мое желание уже исполнилось.
На этот раз я засмеялась по-настоящему. Вадим обнял меня за плечи, и я устроилась рядом, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение в спине. Мы сидели гораздо дольше пяти минут. Мимо прошла женщина с огромным букетом полевых цветов, за ней мальчик катил самокат, держась не за руль, а за поднятое переднее колесо. Вадим проводил самокат удивленным взглядом.
Дома мы разложили покупки на столе. Я уже собиралась принести ножницы, когда он достал из холодильника вчерашний ужин и спросил, где большая сковорода. Я показала. Он занялся едой, я убрала сумки и переоделась. Когда вернулась, картон лежал на подоконнике, а на его месте стояли две тарелки.
— Я не выкинул, — предупредил Вадим. — Вдруг ты сразу испугалась.
— Я увидела.
Он сел напротив. Ел быстро, почти не разговаривая, и только после второй порции снова стал похож на себя. Я рассказала ему про покупательницу, которая хотела одновременно свет и тень. Он спросил, чем все закончилось, и почему-то очень обрадовался, что женщина ушла с образцами.
— Здравый человек. Проверит дома.
— Ты на что намекаешь?
— Ни на что. Я сегодня без намеков. У меня сил нет на второй смысл.
После ужина он все-таки взял ножницы. Я принесла линейку и карандаш. К половине одиннадцатого на столе лежала стопка карточек. На очередном листе он сдвинул линейку, и край вышел косым.
— Этот мой, — сказал он. — Чтобы не перепутать.
Я выхватила у него карточку прежде, чем он успел отложить ее к готовым.
— Ну зачем? Их же все увидят.
Вадим посмотрел на меня, потом на белый обрезок в моей руке.
— Испортили двадцать сантиметров бумаги.
Я хотела сказать, что дело не в бумаге. Но тогда пришлось бы объяснить, в чем именно, а этого я пока не умела.
Мы переделали карточку. Потом еще две. Вадим ушел в душ, я осталась за столом и написала Лидии, что светлые салфетки все-таки лучше. Через несколько минут добавила просьбу прислать варианты рассадки.
Когда он вернулся, я сидела над тетрадью.
— Ты еще долго?
— Сейчас. Только допишу.
Он постоял в дверях, затем подошел, наклонился и поцеловал меня в висок.
— Я буду ждать.
Когда дверь спальни закрылась, я еще долго держала карандаш над страницей, не помня, что собиралась дописать.
Глава 14. Не та песня
Глава 14. Не та песня
Вадим включил музыку, когда я чистила зеркало в прихожей. Из комнаты донеслись первые громкие удары, потом мужской голос, и я, не удержавшись, заглянула в дверь.
Он стоял посреди ковра в домашних штанах и показывал ногой какое-то движение, больше похожее на попытку стряхнуть с тапка невидимую соринку.
— Это что?
— Начало нашей семейной жизни.
— Сочувствую нашим соседям.
— Им понравится. Они у нас люди привычные.
Он сделал звук тише и протянул мне руку. Я подняла флакон и тряпку.
— У меня партнеры уже есть.
— Серьезные конкуренты.
Я поставила все на полку в прихожей, вытерла ладони о домашнюю юбку и вернулась. Вадим взял меня за обе руки. Музыка была быстрой, с нарочито веселым припевом, который я помнила еще по студенческим вечерам. Под такую музыку не хотелось торжественно кружиться. Хотелось дурачиться, двигать плечами, наступать друг другу на ноги и смеяться, пока не заболит лицо.
Мы продержались меньше минуты. Вадим отпустил одну мою руку и повел в слишком широкий поворот. Я зацепилась пяткой за край ковра и остановилась, выставив свободную руку.
— Все. Для публичного показа не годится.
Он сразу отпустил меня.
— Публичный показ вообще не обязателен. Но песню можно оставить.
— На вечер — конечно. Только не первой.
— Почему?
Я присела на подлокотник кресла. Он потянулся к телефону и остановил запись.
— Потому что первая должна быть…
Я замолчала, подыскивая слово. Красивой? Эта тоже была красивой по-своему. Нашей? Мы только что танцевали под нее вдвоем, никто у нас ее не отбирал.
— Должно быть понятно, что происходит, — сказала я наконец.
Вадим посмотрел на меня с искренним недоумением.
— Жених и невеста двигаются под музыку. Что еще может происходить?
— Не шути, пожалуйста.
— Я правда спрашиваю.
Я нашла на своем телефоне медленную инструментальную мелодию, которую сохранила несколько дней назад. Она начиналась тихо, потом становилась шире и торжественнее. Я представляла, как мы входим в зал, как люди встают, как Вадим берет меня за руку. Сейчас, в комнате с недочищенным зеркалом и сложенным на кресле бельем, мелодия звучала немного чужой, но я решила не обращать на это внимания.
Вадим прослушал почти минуту, не перебивая.
— Мне не нравится, — сказал он.
— Совсем?
— Слишком серьезно. Как будто мы собираемся открыть большой памятник.
Я выключила музыку.
— Можно было сказать нормально.
— Я и сказал. Сначала нормально, потом пояснил.
— Очень удачно пояснил.
Он сел на диван, наклонился вперед, сцепив руки между коленями.
— Жанна, ты спросила мое мнение. Я ответил.
— Я не спрашивала, на что это похоже. Я хотела, чтобы ты послушал.
— Я послушал. Мне не нравится. Что дальше?
Он заговорил коротко, суховато. Обычно я пропускала этот тон мимо ушей, а сейчас он меня задел.
— Дальше ничего. Выбирай сам.
Я поднялась и пошла в прихожую. Вадим последовал за мной.
— Не надо так.
— Как?
— Отдавать мне все только потому, что я не выбрал твою песню.
Я взяла тряпку и флакон, провела тряпкой по уже чистому краю зеркала.
— Это не моя песня. Просто один вариант.
— Тогда почему мы ссоримся?
— Потому что тебе все кажется смешным.
— Не все.
— Карточки смешные, программа смешная, музыка тоже.
— Карточки я с тобой резал до половины одиннадцатого.
— Я тебя не заставляла.
Он резко выдохнул.
— Вот это особенно приятно слышать.
Я посмотрела на его отражение. Он стоял у двери в комнату, руки опущены, губы сжаты. Мне хотелось, чтобы он подошел, забрал у меня тряпку и сказал что-нибудь такое, после чего все немедленно закончилось бы. Вместо этого он ждал моего ответа.