Вся эта затея казалась нелепой. Сколько раз сам Мейуэзер заявлял, что наследников можно произвести на свет в любом возрасте? Разве что…

— Чёрт, — тихо произнёс Хейвен в темноте. — Ты попался.

Неужели он покраснел?

— Какая-то красотка уже запустила в тебя свои коготки.

Маркиз отвёл взгляд.

— Не стоит говорить так, будто речь идёт о сделке.

— Это ты сам сказал, что наши титулы делают нас куском мяса.

— Она так не думает.

Хейвен готов был поставить всё своё состояние на то, что думает она именно так. Он приподнял бровь.

— Нет, конечно. У тебя ведь всё по-настоящему. Настоящая любовь, и никаких расчётов.

Мейуэзер нахмурился.

— Не нужно выставлять это чем-то невероятным.

Не невероятным. Невозможным.

Пожалуй, вполне естественно, что другие мужчины могли верить: их будущие жёны идут к ним с искренними чувствами, с желанием, с чем-то большим. Но если кому-то и выпадало такое счастье, то лишь самым удачливым. Тем, кто родился без ярма титула, богатства и ответственности. Извозчики, уличные подметальщики и моряки могли жениться по страсти, а то и по любви. Но такие люди, как он и Мейуэзер? Герцоги и маркизы, молодые, богатые, знатные? Для них любви не существовало.

Был лишь долг, требовавший вступить в брак. И если Хейвен хоть что-то понимал в жизни, так это то, что жениться мужчина должен с открытыми глазами, заранее сознавая, какое разочарование почти неизбежно принесёт ему этот союз.

Малкольм, герцог Хейвен, знал это наверняка, ведь сам был порождением подобного разочарования.

Сколько раз отец смотрел сквозь него, и в его глазах смешивались презрение к неудаче и нечто ещё более страшное? Не сожаление, хотя и оно присутствовало. Скорее отвращение, словно отец с радостью стёр бы собственного сына из времени и пространства, если бы это позволило ему вернуть прежнюю жизнь.

Хейвен всегда думал, что отец, должно быть, испытал облегчение, когда пришла смерть, избавившая его от ужасной участи, с которой ему пришлось смириться.

А ещё была женщина, ставшая этой участью. Мать Хейвена.

Родившись без титула и состояния, она сумела подняться на самую вершину общества. Стать герцогиней. И смотрела на сына холодно, отстранённо, с едва заметной гордостью — не за ребёнка, которого родила, и не за мужчину, в которого он вырос, а за собственный великий обман, за свою легендарную победу. За титул, который она похитила.

Так что нет. Хейвен слишком хорошо знал собственную жизнь, чтобы верить, будто у других всё может быть иначе. Он смотрел в своё будущее с твёрдым убеждением: если заранее ждать разочарования, оно уже не сможет застать тебя врасплох.

Он подошёл к другу, прислонился спиной к балконным перилам и посмотрел на золотистый свет, струившийся из окон здания напротив.

— Я лишь хочу сказать, что любовь — величайшее заблуждение, — произнёс он. — Женщинам нужны надёжность и комфорт, и больше ничего. И если какая-то из них охотится за тобой, друг мой, значит, ей нужен твой титул. Не сомневайся.

Мейуэзер повернулся к нему.

— Знаешь, в одном люди о тебе не ошибаются.

— И в чём же?

— Ты бессердочный мерзавец.

Хейвен кивнул и сделал большой глоток.

— Но это ещё не значит, что я неправ.

— Нет, зато это значит, что Вы осёл.

Голос донёсся со стороны тёмной каменной лестницы, спускавшейся в сад. Он прозвучал ясно и уверенно, словно женщина, произнёсшая эти слова, имела обыкновение поджидать аристократов в укромных уголках, чтобы потом отчитать их за какую-нибудь глупость.

Мейуэзер не сумел сдержать удивлённого смеха.

— Истина выходит из темноты.

Женщина ответила маркизу:

— Если бы кто-нибудь из моих друзей позволил себе подобные высказывания в моём присутствии, милорд, я бы предпочла найти себе другого друга. Того, кто лучше воспитан.

Мейуэзер усмехнулся, взглянув на Хейвена.

— А ведь неплохая мысль.

Хейвен прищурился, вглядываясь в тени. Он едва различал женскую фигуру, замершую на середине лестницы и прислонившуюся к наружной стене дома.

Как давно она здесь стояла и слушала?

— Учитывая, что вы крадётесь в темноте и подслушиваете разговоры, к которым вас никто не приглашал, я бы не стал доверять вашим суждениям о моих манерах.

— Я не подслушивала.

— Неужели?

— Нет. Я слушала. И не кралась, а просто стояла. То, что вы выбрали именно этот момент, чтобы укрыться здесь и прочитать свою — замечу, совершенно непрошеную — лекцию о порочности женщин, объясняется исключительно моим ужасным невезением. Уверяю вас, милорд, будучи живым человеком, я и без того слышу достаточно злословия в адрес прекрасной половины человечества. Мне вовсе не требовалось для этого подслушивать.

Хейвену пришлось приложить немало усилий, чтобы челюсть не отвисла от изумления.

Когда в последний раз женщина позволяла себе говорить с ним в подобном тоне? Да и когда вообще кто-нибудь разговаривал с ним так?

Мейуэзер рассмеялся.

— Кто бы вы ни были, вам удалось лишить его дара речи. И я первым признаю, что считал такое невозможным.

— Какая досада, — протянула незнакомка из тени. — А я надеялась, что он продолжит свою просветительскую диссертацию: «Корыстные манипуляторши. Размышления о роли женщин в современном мире». Просто-таки в духе Мэри Уолстонкрафт.

Наконец Хейвен обрёл дар речи.

— Мужчинам Лондона стоило бы внимательнее прислушиваться к моим взглядам на этот конкретный вопрос.

— Не сомневаюсь, — поддразнила она.

И к собственному удивлению, он обнаружил, что ему приятно тепло, разлившееся в груди от её слов.

— Так расскажите же, любезный сэр, откуда у вас столь глубокие познания в женских… как вы выразились… хорошеньких коготках?

На мгновение он представил себе эти хорошенькие коготки незнакомки… ногти, скользящие по коже. Зубы, касающиеся губ.

Он отогнал эти мысли. Он даже не видел её лица. Ему совершенно незачем было предаваться фантазиям о женщине, скрывавшейся в темноте.

Хейвен бросил в её сторону свой самый презрительный взгляд.

— Опыт.

Она рассмеялась, и этот звук обвился вокруг него, словно греховное искушение.

Он выпрямился.

Кто она такая?

— Неужели вы настолько желанны для женщин, что способны за тридцать шагов распознать охотницу за титулом?

Пока она говорила, незнакомка двигалась вверх по лестнице. Приближалась.

До тридцати шагов там и близко не было. От силы десять. А если сделать несколько широких шагов — всего пять.

Сердце Хейвена забилось быстрее.

И это ещё до того, как она вышла на свет, сияя, чёрт возьми, словно сама богиня.

Он оттолкнулся от перил, даже не осознавая, что делает, словно пёс, почуявший добычу и рванувший с поводка.

Он не узнал её, что казалось совершенно невозможным. Тёмные волосы, бледная кожа, глаза цвета сапфиров… Трудно было поверить, что такая совершенная женщина — да ещё и с таким острым язычком — могла остаться незамеченной светским обществом.

Загадочная незнакомка остановилась в золотистом круге свечного света. Её взгляд обратился к Мейуэзеру, и Хейвену внезапно захотелось, чтобы друг исчез.

Захотелось до чёртиков.

— Милорд, если позволите, не стоит слушать вашего бессердечного друга. Если леди говорит, что вы ей дороги, поверьте ей.

Мейуэзер позабыл о бренди, оставленном на краю балкона, и направился к ней.

— Она так и говорит.

— А вы дорожите ею?

— Да, — ответил он с такой искренностью, что Хейвен невольно задумался, не проглотил ли его друг чего-нибудь ядовитого.

Незнакомка уверенно кивнула.

— Что ж, тогда для счастья нужна лишь любовь.

И она улыбнулась.

Хейвену стало трудно дышать.

Мейуэзер, похоже, никаких проблем с дыханием не испытывал. Вместо этого он испустил долгий, театральный и совершенно нелепый вздох.

— Так говорят.

— Не все. Ваш друг полагает, что каждая женщина только и мечтает заполучить чужой титул.