Она не могла молчать. Не могла отказаться от того, что он ей предлагал.

— Я вижу, как ты смотришь на меня, — сказала она.

Он замер, отстранился и поднял голову, сразу встретившись с ней взглядом. Теперь он ждал, что она скажет дальше.

Острота этого мгновения была неоспорима. Её власть над ним — несомненна. Она могла попросить у него всё, что угодно, и он отдал бы ей всё без остатка.

— Я вижу, как ты желаешь меня, — прошептала она.

Не отводя глаз, он поцеловал её в тёмные кудри.

— Я никогда в жизни ничего не желал так сильно.

Она понимала его. Сама испытывала то же всепоглощающее желание, разливавшееся по телу и заставлявшее её тосковать по нему. Она подалась бёдрами к нему, но он всё ещё ждал, словно был готов ждать целую вечность, пока она сама не попросит его прикоснуться к ней. Пока не разрешит взять её.

Она прошептала его имя, но Малкольм не шевельнулся. Он словно застыл, целиком поглощённый ею, ожидая её приказа.

— Я вижу, как ты целуешь меня, — произнесла она. И сама удивилась тому, насколько твёрдо прозвучали эти слова.

Снова раздался его низкий стон, словно она только что подарила ему единственное, чего он когда-либо желал.

Затем он двинул рукой, осторожно раздвигая её бёдра и открывая взгляду набухшую, розовую сердцевину её тела. Сера перестала дышать. Ожидание стало невыносимым.

— Скажи ещё раз, — произнёс он. — Я хочу, чтобы ты была уверена.

Всё её тело натянулось, словно тетива, от этих слов, от обещания, заключённого в них, от их смысла. Он никогда не возьмёт того, чего она сама ему не отдаст. Он будет следовать за ней, как Орион за Меропой, но лишь до тех пор, пока она сама захочет, чтобы её преследовали.

Это осознание подарило ей чувство свободы, какого она прежде никогда не знала.

Сера не колебалась.

— Поцелуй меня.

Он ответил ей своими восхитительными губами, широко разведя её бёдра и приподняв их навстречу себе. Его губы и язык ласкали её уверенно, без малейшей нерешительности. Она вскрикнула от ощущений, от того, как тщательно он исследовал каждый изгиб её тела, как его язык изучал её, а пальцы продолжали ласкать. Она раскрывалась перед ним всё больше, отдаваясь ему без колебаний.

Он принял этот дар. Прижался губами к самому чувствительному месту и втянул его в рот, притягивая Серафину к себе с поразительным мастерством. Он продолжал, пока его имя не разнеслось эхом по залу, а она не сдалась наслаждению, извиваясь под его прикосновениями, подаваясь навстречу ему, запуская пальцы в его волосы, чтобы удержать его возле себя и показать, где она больше всего нуждается в его ласках.

Его язык двигался вокруг неё, даря всё, о чём она просила. Сера закрыла глаза, едва замечая слёзы, выступившие от дикого, безудержного наслаждения, которое он ей дарил.

Всё её тело содрогалось и выгибалось навстречу ему, пока он неустанно поклонялся ей. Она снова и снова судорожно вдыхала, захлёбываясь нахлынувшими чувствами, пока наконец не осталась лежать под ним, плача от переполнявших её эмоций и не желая отпускать его.

Этого мужчину, которого когда-то любила всем сердцем.

Мужчину, который всегда умел пробуждать в ней наслаждение.

Мужчину, рядом с которым она обретала власть, о существовании которой прежде даже не подозревала.

И даже когда её глаза наполнились слезами, он не остановился. Его неторопливые движения становились всё быстрее, язык продолжал ласкать её, и он скользил губами по её телу, пока наконец не просунул руки под неё и не приподнял её навстречу себе, словно она была пиршеством, приготовленным специально для него.

Он удвоил усилия. Присвоил её себе.

Сера ахнула, когда наслаждение покатилось по ней новой волной. Её тело напряглось, почти испуганное тем, что вот-вот должно было произойти, тем, какой властью он сможет над ней овладеть, если она позволит этому случиться.

Но Малкольм не отступал. Не давал ей ни передышки, ни возможности укрыться от его ласк. Он продолжал поклоняться тому пульсирующему, прекрасному месту, где она больше всего желала его, занимаясь с ней любовью, пока она не выкрикнула его имя, отдаваясь наслаждению. Это было единственное слово, которое она ещё могла произнести.

Он удерживал её, пока она постепенно возвращалась в настоящее, в этот великолепный зал под водой, где купол нависал над ними, словно само небо.

Когда Малкольм наконец поднял голову, его лицо пылало, а прекрасные глаза лихорадочно блестели. И то острое, невыносимое желание, которое Сера так отчаянно пыталась сдерживать, вновь грозило поглотить её целиком.

Нет.

Она не станет желать его.

Она не может быть с ним.

Она слишком хорошо знала, чем это закончится.

Сера забилась под ним, отталкивая его, и Малкольм мгновенно отстранился, отпустив её так легко, словно всё это время существовал лишь затем, чтобы исполнять её волю.

Это осознание едва не разбило её так же сильно, как незадолго до этого разбили её его прикосновения.

Поэтому Серафина сделала единственное, на что была способна: потянулась за платьем и, прижимая его к себе, отползла по полу подальше от Малкольма.

— Мы не можем зайти дальше.

Он остался сидеть на месте, обнажённый по пояс, положив одну руку на согнутую ногу, затянутую в мягкие тёмные кожаные штаны.

— Я и не просил идти дальше.

— Но ты этого хочешь.

— Я взрослый мужчина, Сера, и я ждал этого. Ждал тебя. Годами. Разумеется, я хочу большего.

В его взгляде не было ни лукавства, ни притворства — только жар и честность.

— Но я буду ждать тебя. Пока ты сама не будешь готова.

Сера ненавидела эти слова. Ненавидела то, как сильно они искушали её. Как тихо обещали, что он понимает её.

Конечно, он не мог понять.

— Я никогда не буду готова.

— Возможно, сейчас ты и не готова. Но, может быть, однажды будешь. И когда это случится, я буду здесь.

Он произнёс это так, словно ему больше нечем заняться, кроме как томиться в своём подводном убежище, ожидая, когда она сама придёт сюда и попросит заняться с ней любовью.

И что-то в этом — в непоколебимой уверенности его слов, в том, как спокойно он обещал ждать её хоть целую вечность, — тревожило её сильнее всего остального.

— Близость никогда не приносила нам ничего хорошего, — тихо сказала она. — Или ты забыл?

Она ненавидела эти слова. Ненавидела, что позволила себе хотя бы вскользь заговорить об их прошлом. О ребёнке, которого они не планировали. Которого он не хотел. И обо всех остальных детях, которых у них никогда не будет.

Сера поднялась. Она была слишком обнажена, слишком беззащитна перед его взглядом, чтобы оставаться на месте. Отвернувшись от Малкольма, она натянула платье через голову и с отчаянной бесполезностью попыталась соединить разорванные половинки лифа, словно это могло стереть последний час её жизни.

— Возьми.

Она едва не подпрыгнула от неожиданности. Малкольм стоял у неё за спиной, так близко, что мог прикоснуться к ней, и протягивал свой сюртук, будто происходящее было совершенно обыденным.

Сера взяла его и заставила себя успокоиться, накидывая сюртук на плечи. Он оказался ей велик, широкие плечи одежды словно поглотили её собственные. Она запахнула полы на груди и скрестила поверх них руки, словно облачилась в доспехи.

Малкольм отступил, широко разведя руки, будто хотел показать, что безоружен.

Разумеется, это было не так.

Они всегда были вооружены друг против друга.

— Я помню, Сера, — произнёс он.

Слова словно с трудом вырвались и из его груди. Ей казалось почти невозможным, что он тоже мог испытывать такую боль.

Она до сих пор помнила его клятву никогда не заводить детей. До сих пор чувствовала, как больно было услышать её, даже спустя годы. И как ещё сильнее ранила правда, открывшаяся ей позже: несмотря ни на что, он всё-таки хотел ребёнка.

Но она помнила и другое. Тихое, почти неземное счастье, охватившее её, когда она узнала, что никогда больше не будет одинока, даже если Малкольм так и не станет её.