— Где прислуга?

— Я отпустил их до вечера, — ответил он, вложив в слова достаточно герцогской властности, чтобы пресечь дальнейшие расспросы.

Он забыл лишь об одном: сестёр Тэлбот герцогская властность никогда не пугала.

Пять пар проницательных глаз впились в него, словно женщины видели его насквозь.

— Почему? — спросила леди Сесили, всё ещё прижимая платок к губам.

Малкольм оставил вопрос без ответа и отвернулся к ворону на дереве. Теперь птица была не одна. На ветвях сидели и другие чёрные силуэты, словно наблюдавшие за ним в ответ.

Он расправил плечи, собрался с духом, вспомнил о своём герцогском достоинстве и вновь сосредоточился на Серафине.

Напрасно.

Взгляд жены был острым и понимающим.

— Где девушки?

Но в конце концов именно её тон не оставлял места для отказа. Ирония заключалась в том, что сейчас она говорила с ним с властностью настоящей герцогини.

— Они приедут через три дня.

Дом был готов к их приезду: все постели застелены, меню продумано, комнаты приготовлены.

Сера кивнула, и он заметил вопрос, который она удержала при себе. Почему мы одни?

Малкольм на мгновение задумался, что она сказала бы, ответь он честно. Признайся он в том, о чём, похоже, и без того догадывались все присутствующие. Скажи он: Потому что я хотел остаться с тобой наедине. Потому что хотел всё исправить.

Теперь этот план казался нелепым.

И всё же ответ нашёлся сам собой — выдумка, которая, едва прозвучав вслух, к счастью, показалась вполне правдоподобной.

— По нашему соглашению вы должны быть хозяйкой дома и заниматься устройством браков, не так ли? В таком случае разве вам не следует приехать заранее? Чтобы выполнить всё, что там полагается делать хозяйкам и устроительницам браков?

Малкольм даже испытал некоторое удовлетворение от того, насколько пренебрежительно прозвучали его слова. Они явно задели его своячениц, хотя Серафина осталась совершенно невозмутимой.

— Хейвен, вы ведь понимаете, что это безумие? — спросила Сесили.

— Её присутствие только заставит остальных девушек нервничать, — заметила маркиза Эверсли.

— Рядом с сёстрами Тэлбот никто никогда не чувствовал себя спокойно. А теперь одна из нас ещё и замужем за потенциальным женихом одной из них.

Это сказала жена Марка Лэндри. Или графиня Клэр. Малкольм так и не научился их различать.

— Господи боже! Даже вслух это звучит как полнейшее безумие, — добавила другая.

Он совсем забыл, какими болтливыми сороками могли быть его свояченицы. Хотя та, что произнесла последнюю фразу, была совершенно права. Весь его замысел был безумием.

Он не стал смотреть на собравшихся женщин, сосредоточив всё внимание на жене. Серафина некоторое время молча наблюдала за ним, а затем произнесла:

— Что ж. Полагаю, дел у нас немало.

Приподняв одной рукой юбки, а другой сжимая корзину с котом с таким изяществом, словно держала в руке скипетр, Серафина поднялась по ступеням дома, хозяйкой которого ей предстояло стать. Малкольм остался внизу, на подъездной дорожке, заворожённо следя за её плавными, грациозными движениями.

Она уже достигла порога, когда остановилась и обернулась, посмотрев на него сверху вниз.

— Почему эту роль не исполняет ваша мать?

Он ответил без колебаний:

— Вдовствующая герцогиня умерла.

На лице Серафины не отразилось ни единой эмоции.

— Мне жаль.

— Правда?

Он не смог удержаться от этого вопроса.

— Не особенно, нет.

Её сёстры дружно, едва слышно ахнули от столь откровенного ответа. И впервые с того момента, как карета появилась на подъездной дорожке, Малкольм понял: даже они были немного растеряны, увидев, какой сильной стала Серафина.

Но и он сам изменился. Больше он не боялся правды.

Малкольм один раз кивнул.

— Нет. Я тоже.

Он не знал, какого ответа ждал от неё. Да и вообще не знал, чего теперь от неё ожидать: поступков, слов, и того и другого — или ни того ни другого.

Серафина ничего не сказала. Вместо этого она глубоко, протяжно вдохнула, повернулась к нему спиной и вошла в дом.

И тогда Малкольм понял, что она, возможно, больше никогда не станет поступать так, как он от неё ожидает.

Ей следовало выбрать другую спальню.

В тот момент, когда сёстры щебетали вокруг, словно сороки, всё казалось совершенно естественным: подняться по широкой центральной лестнице Хайли, свернуть налево, в огромное семейное крыло, и распределить между ними самые роскошные комнаты поместья — такие же великолепно обставленные, какими она их помнила.

И лишь закончив, Сера осознала, что в этом надёжном семейном убежище для неё самой осталась единственная комната — та самая, которую ей отвели много лет назад, когда она была герцогиней.

Когда она была герцогиней.

Сера всегда думала о своём титуле в прошедшем времени. Как и обо всём, что имело отношение к Хейвену.

В конце концов, они не виделись два года и семь месяцев, а по-настоящему спокойно разговаривали друг с другом больше трёх лет назад. Прошлое казалось самым подходящим местом для всего, что было связано с ними.

Даже теперь.

Она стояла у окна в покоях, предназначенных для герцогини Хейвен, и смотрела, как солнце медленно поднимается над восточной окраиной поместья, прогоняя чёрную ночную тьму и окрашивая небо в серый цвет, который при желании можно было бы назвать лавандовым.

Серафина предпочитала надёжность серого.

В конце концов, сама комната тоже была серой — от воспоминаний, приглушённых и выцветших, словно вместо нескольких лет миновали десятилетия, а вместе с ними истлели и все обещания.

Она совершила ошибку, выбрав эту спальню, потому что когда-то она принадлежала ей. Но прежней женщины больше не существовало. Более того, всего через несколько недель Сера окончательно освободится от той своей прежней жизни, а комната перейдёт к другой женщине.

Комната. Дом. Муж. Постель.

И всё же три ночи беспокойного сна в этой постели так и не убедили её в том, что следовало выбрать другую спальню.

— Вы уже проснулись.

Сера вздрогнула и резко обернулась на голос, доносившийся из соединявшего комнаты дверного проёма. Там стоял Хейвен, словно она вызвала его одной лишь силой мысли.

Он был безупречно одет и выглядел так, будто на дворе стояла середина утра, а не едва занимался рассвет. Будто сам был ярким пятном среди серых теней.

Она прищурилась.

— Эта дверь была закрыта, герцог. Я не давала вам разрешения ею пользоваться.

Он приподнял бровь и с нарочитой неторопливостью принялся поправлять манжету рубашки.

— Не знал, что мне требуется разрешение на использование собственной двери.

— Поскольку она ведёт в мою спальню, я предпочитаю, чтобы вы считали её моей.

Один уголок его рта приподнялся, и Сера возненавидела то, как он сейчас выглядел. Красивый, молодой и совершенно невыносимо опасный.

— Может, нам стоит разделить её на двоих?

Что-то пронзило её при этих дразнящих словах. Что-то похожее на воспоминание. Отголосок далёкого прошлого, казавшегося теперь целой вечностью, когда он был мужчиной, она — женщиной, и только это имело значение.

Какую игру он затеял?

Сера расправила плечи.

— Думаю, вы сошли с ума, если полагаете, будто я хочу делить с вами хоть что-нибудь. Особенно столь тесное пространство.

— Это вы выбрали эту комнату, Ангел, — произнёс он негромко; в его голосе ещё слышалась хрипотца спросонья. — Неужели забыли о двери?

Её губы превратились в тонкую линию. Его слова задели в ней что-то давно забытое, что-то, чему она вовсе не желала давать волю.

— Не называйте меня так.

— Когда-то вам нравилось это прозвище.

В прошлой жизни.

— Никогда не нравилось. Глупое имя.

— Серафимы — высший чин ангелов, — напомнил он. — Вас назвали в их честь.

— Вы достаточно хорошо знаете мою мать, чтобы понимать: за всю свою жизнь она ни разу не задумалась ни о чём духовном. И вы всерьёз полагаете, что она назвала меня в честь ангела?