То, что пусть и нелюбимый, но брат пожертвовал жизнью ради неё, стало для девочки шоком. Но бо́льшим потрясением оказалось то, что все считали всё случившееся нормальным. Аглая покинула родительский дом и более там не появлялась.

С того дня Таню стали посещать странные мысли. Может быть, брат не был ни в чём виноват? Ведь он тоже обладал даром только на бумаге и ни разу не смог сдать ни одного экзамена. Тогда списывали то на пробуждение, то на применение зачарованного оружия.

Брата она видела редко и в основном издалека. Сегодня же смогла рассмотреть более или менее хорошо. Таня никогда не узнала бы его, если бы судья не объявил его тюремную кличку.

На ринге стоял худой, жилистый парень, грубое лицо его было бледным с нездоровым румянцем. Глаза словно выцвели. Его с ног до головы покрывали шрамы самых разных размеров и форм. От напоминавших ямки впалых рубцов до длинных, похожих на гротескных сороконожек полос или странных многолучевых звёзд. На груди его красовалось клеймо — след от лишения имени.

Сегодня Таня впервые задумалась ещё об одном. Через что пришлось пройти брату, чтобы из полного сил юноши превратится в живой скелет.

Весь вид его резко диссонировал с его противником — идеальным парнем, словно с обложки романа. Говорят, у Милославских импозантность была семейной чертой. Впрочем, в сравнении с наёмной дружиной брата он выглядел совсем блёкло.

Элдьфи, только лишь вчера казавшиеся сказкой, стояли совсем рядом. Эти почти, что люди были не просто красивы. Они казались идеально гармоничны, превосходя даже древнегреческие статуи, виденные Таней в летнем саду Петрограда.

Вот интересно — эти красавцы и красотки принимали брата таким, каким он стал, и, кажется, не видели в этом чего-то плохого. Одна из них, разговаривая, даже приобняла его.

Таня смотрела на брата и не могла понять, что чувствует.

От размышлений меня отвлёк вышедший на середину площадки городни́чий. Прежде чем он начал свою речь, я негромко произнёс:

— А нельзя меня Репьём называть?

— Зрители знают тебя под другим именем, — спокойно ответил Чернов. — У суда чести немалая развлекательная составляющая, поэтому прости, но нет.

В восьмиугольник вышел почти что мой ровесник. Худой и жилистый парень. Надо сказать, он был изрядно похож на побитого, такой же импозантный и аристократичный.

— Наш следующий боец, выпускник Саратовской академии, неоднократный участник турниров святого Георгия и святого Александра Невского, Сергей Милославский, — выкрикнул городни́чий. — И против него сегодняшний победитель — Медногорский Мясник! Прежде чем преступить, я вновь оглашу правила, — Чернов слово в слово повторил то же, что говорил в начале, а потом выкрикнул — На-а-а-а-ач-а-а-ли!

Сергей в отличие от своего родственника на рожон не лез. Явно его задачей было продержаться четверть часа. Противник начал кружить вокруг меня, постоянно беспокоя короткими ударами, чтобы я не мог расслабиться.

Бил он то руками, то ногами. Я принимал его выпады на блоки или отводил в сторону, иногда уворачивался. Пока что темп боя оставался невелик, и меня это вполне устраивало.

А вот зрителям это совсем не нравилось. Не прошло и пары минут, как с трибун начал нарастать ропот. А потом послышались и недовольные крики. Пока что они были негромкими. Вдруг сквозь них до меня донёсся звонкий девичий голос:

— Разделай его Мясник!

Вот это да! Я понимаю, ещё Лина что-нибудь оскорбительное мне бы проорала, а тут. Впрочем, отвлекаться я не стал. Вполне возможно, это была ловушка. Ну, или кто-то просто недолюбливал Милославских.

Словно по команде Сергей бросился в атаку. И тут понеслась. Он лупил, как паромолот быстро и сильно.

Я старался уклоняться, но всё же словил несколько ударов в корпус. Я их почти не почувствовал, но вынужден был изображать, боль. Незачем им знать про мою кольчужку.

Долго поддерживать такой темп он не мог и быстро стал выдыхаться. Только вот вместе с ним стремительно терял силы и я. Пот лился мне в глаза. Всё труднее становилось удерживать дыхание. Я изобразил, что открылся и это сработало.

Противник всадил мне прямой в корпус, я уклонился, он попытался достать с другой стороны, я принял на блок. Опять слева, я поднырнул под удар, оппонент попытался ударить справа, но поздно, я ухватил его запястье, заблокировал локоть и вывернул руку.

Парень, явно не ожидавший от меня такой подлянки, завыл. Я же всадил ботинок ему под колено и, повалив на строганные доски, упёрся ногой Сергею в спину и продолжал выворачивать руку. Не сильно. Травмировать мне его смысла не было.

Я лично собирался вот так постоять и перевести дух. Не тут-то было! Судья выскочил на поле со словами:

— Продолжаем… активнее.

— Как пожелаете, — вздохнул я и с хрустом вывернул руку парню из сустава. — А я-то хотел по-хорошему.

Сергей заорал. Я отпустил его. Он стал подниматься.

— Не стоит, — негромко произнёс я. — Получишь нокдаун, и всё. Сдайся и будешь цел.

— Хрен те… — зло выпалили он.

— Как скажешь.

Я отошёл и позволил ему встать. Сергей стоял, чуть раскачиваясь, и явно баюкал свою руку. Я же просто ждал.

Мгновение и парень врубил режим берсерка. Он ринулся на меня с бешеной скоростью. Прямо как его родственник в начале поединка. Только я был готов. И со всей дури заехал ему ботинком по голени.

А потом, уклонившись от удара, слева схватил его за руку и с проворотом врезал локтем в челюсть. Парень осел и больше уже не поднялся.

Городни́чий снова вскинул мне руку.

Таня сама от себя не ожидала такого. Ей вдруг захотелось, чтобы брат одержал верх. Просто вместе с ним она тоже побеждала, пусть и самую капельку.

Поединок сначала тянулся и тянулся, а потом, девушка даже не поняла, как Милославский оказался лежащим на досках. Брат выворачивал ему руку, уперевшись в спину ногой.

Сергею позволили встать, но последняя атака его почти мгновенно обернулась поражением. Брат как-то необычно повернулся. Голова его врага отлетела назад, и тот как подкошенный рухнул на доски.

Я снова уселся, опершись спиной на брус. Сзади ко мне подошёл Карл Петрович и произнёс:

— Всё по-пр-режнему тихо. Никого ни здесь, ни там.

— Спасибо, — проскрипел я ответ.

— В толпе мы, как не искали, не нашли никого, кто помнил бы о другом мире или выполнял недавно тёмные ритуалы, — сказал мне Этиниэ.

Вот ведь гадство. Кажись, наши враги всё поняли. Ну ладно…

Я даже не заметил, как пролетело время и в восьмиугольник протиснулся старший Милославский. Мужчина около сорока, с характерной идеальной внешностью, это у них, наверное, фамильное.

— Что, нравится других бить? — с вызовом произнёс он.

— Нет, — ответил я. — Моё главное оружие — Божье слово и доброта, но порой люди так закостеневают в своих грехах, что по-хорошему с ними нельзя.

— Ты смеешь издеваться над верой⁈ — он реально злился.

— Нет, — проскрипел я. — Я сейчас предельно серьёзен. Прощение вредит нераскаявшемуся человеку, — процитировал я и, кажется, не переврал. — Ваш грех — гордость. Вы считаете, что из-за своей фамилии лучше других. Сто лет назад всем нам — аристократам, преподали урок. Его, кажется, забыли. Не знаю, как вы, а я бы предпочёл обойтись без повторений.

— Это ты сейчас о чём? — как-то совсем иначе спросил мой противник.

— Это я о жизни, — проскрипел я в ответ. — Я очень надеюсь, что никому из нас не придётся выбирать, на чьей мы стороне.

Милославский на мгновение задумался. Тут в восьмиугольник вошёл Городни́чий.

— Наш следующий поединщик, выпускник Петроградского университета, неоднократный победитель турниров святого Олафа и Георгия Победоносца, Виктор Милославский, — потом Чернов повторил то же, что и раньше.

Я стоял, неотрывно глядя на своего противника. Крепкий, и не такой ухоженный, как остальные. Движения экономичные, как сказали бы кошачьи.