Я долго лежал на согретых солнцем кусках бетона. Потом с трудом встал и сменил повязки на лице. Птицы большей частью сорвали их, разбередив старые раны и оставив целую россыпь новых. Ну и красавчиком же я буду, когда доберусь до Выборга.

Несколько раз я проваливался в сон, снова бодрствовал и снова спал. Только к вечеру я более или менее пришёл в себя и принялся бродить по плеши в поисках воды и чего-нибудь полезного. Лужу я нашёл быстро и, не задумываясь, напился из неё.

Плешь эта оказалась совсем невелика. Метров триста-четыреста в диаметре, иномирских домов здесь не валялось. Зато была целая куча разного хлама, который я и принялся перебирать, ища что-нибудь полезное.

Увы, ни десяток разнокалиберных патронов, ни граната, ни даже мачете не смогли бы спасти отца русской демократии. Обрадовался я только паре банок консервов, наелся и завалился спать.

Птицы снаружи плеши тем временем снова пришли в своё сонно-безразличное состояние, рассевшись на обломках стен или бродя по захламлённой земле. Я обратил внимание, что они регулярно менялись и процессом этим руководили во́роны.

Умные твари держались на расстоянии, явно не желая получить пулю. Из старой памяти я знал, что эти птицы обладали даром внушения и могли контролировать других животных, оттого во́ронов боялись и уважали.

Как говаривал мой командир: «От подъёма до отбоя всё для будущего боя!». Так что на следующий день я встал рано и, лишь рассвело, продолжил обыск. Я провозился почти до вечера, но таки нашёл то, что мне нужно: марганцовку, просто отличную — кристаллы её были размером не меньше моего большого пальца.

А ещё я обнаружил баллон сжатого воздуха, трубку и сломанную пневматическую винтовку. Здесь же оказался переходник для заполнения перепуском. В общем, для творобушка наступали очень тяжёлые времена.

Я не стану утомлять вас подробностями изготовления самодельной пневматической винтовки. Только скажу, что заряжалась она с дула и на глаз имела шестой калибр.

На самом деле дольше всего я промаялся, прилаживая к своему оборудованию лямки. Мне ведь предстояло ещё добраться до гнезда творобушка под постоянными атаками птиц. Я почему-то убедил себя, что он именно мужского пола.

В общем, к вечеру следующего дня я был голоден и очень зол, а это именно то, что нужно для битвы.

Первым делом я пристрелил двух во́ронов, которых смог достать, ещё один улетел. Мне казалось, что я надёжно парализовал систему управления противника.

И что вы думаете? Стоило мне попытаться покинуть плешь, как на меня набросилась целая стая птиц. Они вновь облепили меня, клюя, царапая и просто мешая.

Я попытался было двинуться в таком виде к гнезду творобушка, и вдруг с ужасом понял, что я не знаю, где оно, да и о своем месте нахождения представление я имел самое примерное.

Чудо-компас я потерял, что делать, теперь было абсолютно непонятно. Я чётко понимал, что искать гнездо противника в такой ситуации не смогу. Так я с позором вернулся на плешь и принялся думать. Ничего мне в голову не приходило, и потому я снова напился воды из лужи и отправился спать.

Проснулся я под утро и первым делом убил неосторожно приблизившегося во́рона. Этот день я планировал посвятить отстрелу врановых птиц. Они здесь, сколько я понимаю, занимали позиции крысиных королей в Тириоки.

Прежде чем стемнело, я прикончил восемь во́ронов и нескольких ранил. Увы, это мне ничего не принесло, кроме тренировки в стрельбе. Стоило мне выйти с плеши, как птицы набрасывались на меня, в первую очередь заслоняя поле зрения. Двигаться вслепую я не мог и с позором возвращался на плешь.

Следующий день не принёс мне хороших новостей. Я убил ещё четыре во́рона и ничего. Зато я порядком выспался. Здесь меня мучил в основном голод. Дикие птицы, не то чтобы вкусны, а другой еды здесь не нашлось.

Вечером я отошёл ко сну в упадническом настроении. Во́ронов я теперь не видел, наверное, они стали прятаться. Как бы грустно это ни звучало — я оказался в тупике.

Следующий день я провёл, так же, как и предыдущий. А потом ещё один и ещё. И только на шестое утро ко мне подошло подкрепление.

Я жарил очередную птицу, когда услышал хриплое карканье:

— Пр-ривет, Черрвь!

На стене сидел Карл Петрович. За прошедшее время он ещё порядком вырос и теперь был почти с меня ростом, а размах крыльев имел как у маленького самолёта.

— И тебе привет, — ответил я. — Только я теперь Репей.

Тут только я увидал Мурку. Птицы почему-то на неё не реагировали. Они вообще все замерли словно куклы.

— Поморчь? — сразу же перешёл к делу во́рон.

— И чего ты за это хочешь?

— Яйца, — произнёс он. В птичьем голосе его звучало какое-то инфернальное вожделеннее. — Её яйца.

— Одно Мурке, — принялся торговаться я. — А тебе сверху половина мяса. К тому же ты ещё за змею мне должен.

Карлу Петровичу это явно не понравилось. Он какое-то время думал, а потом произнёс.

— Хор-рошо, но толко, если мне два. Ерсли там торко два, то оба мне.

— Замётано, — сказал я.

— Тогда пошли.

Я потушил костёр, наскоро собрался. Я уже выходил, когда Карл Петрович прокаркал:

— Вы свободны, дррузья! — стоило ему произнести это, как птицы, застывшие в болезненном забытьи, поднялись и с невероятным гвалтом полетели в разные стороны.

Выйдя, я первым делом обнял Мурку и поблагодарил за помощь. А потом мы двинулись в путь. Пернатые больше не атаковали меня. Они вообще вели себя как самые обычные нормальные птахи, деловито клевали что-то на земле, перекрикивались и даже пели. Город наводнил птичий гомон.

И знаете, это было прекрасно. Нет, то гнетущее чувство, которым полнилось всё здесь, совсем не пропало, но стало намного легче. Во́рон летел, иногда каркая, словно приветствуя кого-то.

Вообще, мнилось мне — он весьма радовался, тому, что оказался здесь. Уж не знаю, откуда взялась такая уверенность, но я в этом практически не сомневался. Идти мне в этот раз было много тяжелее, чем остальным, ведь я тащил самодельное оружие.

Мы шли не меньше часа, когда ко мне подлетел крупный во́рон и опасливо опустил на камни передо мной чудо-компас. Я поблагодарил его и двинулся дальше.

Только ещё часа через полтора мы добрались до обиталища творобушка, чью социофобию теперь было чем объяснить. Всю внешнюю стену заполняли, словно болельщики на стадионе, врановые птицы. Они молча сидели, ожидая чего-то.

В этот раз я вошёл на территорию через парадный вход и двинулся к цеху. Вдруг Карл Петрович прокаркал:

— Я помог! Дарше ты.

— Хорошо, — проскрипел в ответ я.

Весь устроенный во́роном праздник непослушания не прошёл впустую. Меня ждали. Стоило мне появиться напротив разломанных во́рот, как в меня метнулись осколки стекла, их было так много, что, казалось, налетела метель.

В этот раз я подготовился и просто ринулся вбок с их пути, а потому они почти не причинили мне вреда. Я собирался начать со своей пневмопушки. Надо было отвлечь воробьиху. Мурка следовала за мной, и я попросил её об этом. Рысь чуть подумала, мотнула головой, мол — «да».

Я зарядил пневмопушку, открыл баллон. Мурка тем временем выскочила на дорожку и тут же поймала огненный шар. Самый настоящий фаербол, так его разэдак! Это привело меня в форменную ярость.

Я выскочил под арку и пальнул в воробьиху кристаллами марганцовки. Что и говорить, я угадал. Птичка, считая себя неуязвимой, даже и не подумала увернуться. Я же рванул вдоль стены здания, одновременно засовывая в свою пушку новый кулёк коричневых кристаллов.

Поначалу марганцовка, видимо, ей не мешала, и она продолжала орать, кидая в меня что-то вроде ударных волн Мурки. Сама рысь тем временем, то ли выстояла, то ли вылечилась, но теперь бодро атаковала воробьиху с другой стороны.

Та повернулась к Мурке, чтобы запульнуть в неё магией, и я снова всадил в неё порцию кристаллов. Потом ещё одну. У меня остался последний кулёк, когда птичка закричала. Нет, она больше не издавала свои магические звуки, она орала от боли.