— За дом! — но, надо сказать, этот тост был более чем подходящим.

Все встали. Бокалы сошлись над столом.

[С Новым годом, мои!]

Даша стояла с бокалом морса, одна из всех без вина, и глядела на нас по очереди. Когда дошла до меня, я кивнул ей, и она выпила.

За окнами, над крышами слободы, над прудом, ударило и рассыпалось зеленым. Потом красным. В городе пускали ракеты, и с нашего берега их было видно все.

Разошлись во втором часу. Марк с Азалией уехали на извозчике. Сема взялся было за тарелки, но Ася взяла его за рукав и просто увела к ним в спальню. Илья и Даша убирали вдвоем, я их не останавливал. Зоя ушла последней.

Мы с Варей поднялись в обсерваторию, легли на широкую тахту. Стекло в куполе было немного магическим и убирало эффекты городской засветки, так что россыпь звезд была совершенно прекрасна.

— Какие у тебя вообще планы на Ладу, Грозов и Екатеринград? — спросила Варя после пары минут тишины.

— Днем дом в Грозове. Утром, после того как ты уйдешь на занятия, мы перемещаемся туда: там торговля, там Николай с Ларой, там заказы, которые я взял. После середины дня, пока у нас перерыв на обед, возвращаемся обратно в столицу и вторую половину дня торгуем тут. Ты приходишь с занятий, а дом на месте. И ночью он здесь.

— Каждый день?

— Пока да. Потом посмотрим. Лада говорит, что выдержит.

[Выдержу! Конечно выдержу. Я же сказала, что после укоренения в дом в Екатеринграде переход мне мало что стоит.]

— Она хвастается, — хмыкнул я.

— Пусть. Ей сегодня можно. — Помолчали. — Значит, мне уже не нужна квартира здесь?

— Получается, не нужна, — кивнул я.

— Тогда завтра я привезу вещи.

— Отлично, — кивнул я снова, повернувшись на бок к ней лицом.

— Ты чего удумал? — хихикнула она.

— В моем мире была поговорка: «Как новый год встретишь — так его и проведешь». Я хочу встретить его с тобой.

— Я тоже, — кивнула она, вплетая пальцы в мои волосы.

Старейшина пришел в первый же рабочий день после праздников, когда дом только вернулся из Грозова и Зоя еще не успела переставить на кассе грозовскую книгу на столичную.

Иван Архипович вошел не один. Рядом с ним шел человек, который на набережной Тихого канала показался бы иностранцем, а здесь, в столице, был явно у себя.

Лет пятидесяти пяти, широкий, в тяжелой шубе с бобровым воротом, с обветренным лицом. Шапку он снял еще в дверях. Пока шел через зал, он оглядывал полки с хозяйским видом, но это скорее была привычка, чем наглость или бескультурье.

Я в этот момент был за прилавком с накопителем из утренней партии и вертел его в пальцах, проверяя, не бьет ли по углам. Накопитель оказался в порядке, но я его почему-то так и не положил.

— Петр Алексеевич, — старик наклонил голову. — Простите, что без записки. Позвольте представить, Григорий Саввич Тураев, мой давний друг. Камень, гранильни, один из крупнейших столичных деятелей в этой сфере. Не из наших, — добавил он тише, когда Тураев отвернулся.

— Воронов, — сказал я и подал руку поверх прилавка. Рука у Тураева была тяжелая, сухая и шершавая.

Зоя уже ждала у двери в комнату бесед.

— Проходите, господа. Там теплее, и никто не ходит.

Хоня проводил гостей с угла прилавка глазами. Я взял накопитель с собой, сам не знал зачем. Пошел следом.

Иван Архипович сел последним, выбрав место подальше от стола и с этого момента в разговоре почти не участвовал. Он не отрывал глаз от своих рук и просто ждал. Гость же свое место занял сразу, локтями на стол.

— Дело такое. Мой дом меня не пускает, — сказал Тураев.

Я покрутил накопитель.

— Не пускает это как? Дверь заперта или защита?

— Защита. У меня в доме родовая защита, еще отец ставил. Сейф в кабинете, контуры по комнатам, на бумагах, на печатях. Вчера утром я вошел в кабинет, и меня положило на пол, как чужого. Потом вдруг позволило встать, но затем оно меня еще раз у двери достало еще раз. Дом заперт, охрана снаружи, я сам велел не входить. Слуг, у которых пропуска специальные, не трогает, только меня атакует.

— Кто пострадал и насколько?

— Фомка. Охранник, молодой. У него пропуска не было, так как его зоной был двор. Он рванулся в дом, когда услышал мои крики из кабинета, забыв про это. Лекарь был, говорит, отлежится, но до весны не встанет.

Я положил накопитель на стол, потом снова взял.

— Кто смотрел?

— Трое. Двое с Гранильного ряда, один с рекомендацией, не помню уже чьей. Все трое походили вокруг ворот, один внутрь сунулся и вылетел. Разводят руками. А у меня там бумаги, у меня там печати. Мне слуги выносят, конечно, нужное, но это ни в какие ворота!

Иван Архипович поднял глаза.

— Петр Алексеевич. Посмотрите. Я бы не привел, если бы было к кому.

Он сказал это так, будто просил за себя. Это было странно. Старейшина Грани, даже будучи у меня в долгу, вряд ли стал бы вот так просто приводить мне клиентов.

«Что думаешь?»

[Этот Тураев не врет, если ты об этом.]

«Понятно».

Я глядел на Тураева и думал чуть о другом. В нем было то, чего он сам о себе, вероятно, не знал, потому что на нем я не видел ничего с изумрудами. И тем не менее он был Смарагдовым. Очень слабая линия, на грани нечитаемости, но он был «наш», вопреки сказанному Иваном Архиповичем.

— Поеду сегодня, даже прямо сейчас. Григорий Саввич, кто сейчас в доме или кто при доме?

— В доме слуги, при доме охрана. Теперь они все с пропусками, я проследил.

— А вам пропуск?

— Пробовал. Не работает все равно. Меня бьет не в полную силу и с перебоями, но жить так в своем доме нереально.

— Хорошо. Через час у ваших ворот.

— Лучше я вас подожду.

— Как угодно.

Я встал, и накопитель наконец отправился в карман. Сходил за Асей, а Ася решила взять с собой Дашу в качестве помощницы.

Особняк Тураева занимал склон ниже дворцового холма, в той части города, где дома уже не жались друг к другу, а каждый стоял в своем саду за оградой. Ограда у Тураева была каменная, по пояс, с решеткой поверху. Ворота были заперты изнутри на цепь. За воротами к нашему появлению уже выстроились пятеро в одинаковых тулупах.

Тураев вышел, подошел к решетке и что-то сказал старшему. Тот снял цепь не сразу. Оглядел Асю, Дашу, мой саквояж, Хоню на передке саней, который в ответ оглядел его, и только после этого отпер.

Дом был в два этажа, широкий, с полукруглыми окнами по фасаду. Пока мы шли через двор, я успел заметить то, что в столице было само собой разумеющимся. Цоколь был из красивого темно-зеленого камня с разводами, перила крыльца из него же.

Когда мы остановились у ступеней, тот из охранников, который отпер ворота, по слову Тураева раздал нам по пропуску — браслету из серого камня, тяжелому и не особо удобному. Теперь было понятно, почему их не носили те, кому не было нужно.

Ася подошла к двери первой, подняла ладонь, и над ней встал огонек, сине-зеленый, ровный, размером с яблоко. Она не светила им по сторонам, а просто держала на уровне плеча.

— Даша, — сказала она через плечо. — Над дверью. Посмотри, что там, только не трогай.

Я поднял голову. Над дверью холла, в кладке, сидел плоский серый камень размером с ладонь, с резьбой, которую под слоем побелки было уже почти не разобрать.

Артефактов в доме было много, по словам хозяина, но этот камень был старше любого из них и к артефактам не относился. Его ставили тогда, когда дома еще охраняли не контурами.

— Только посмотреть? — спросила Даша. Голос у нее был тихий.

— Только посмотреть. Скажешь, что он помнит.

Я оставил их у двери и, переступив порог, пошел по коридору в кабинет. Тураев прошел за мной до порога и остановился. Переступать он явно не хотел.