— На мясе, голубчик… — Мейер осёкся и снял очки со лба. — Ваша правда. Батюшку мы на мясо посадили, а её мёдом поим.

— Вот и её посадим. Мясо, яйца, капуста, масло, а мучного и сладкого ни крошки.

Смотритель Фома Игнатьевич, когда-то попрекавший меня всякой больничной копейкой, выслушал нас и раскрыл свою книгу.

— У меня одна кухня, господа, и один котёл, — сказал он. — Особых горшков в штатах нет.

— А мёд в штатах есть? — спросил я.

— Мёд… — Фома Игнатьевич заглянул в книгу и поморщился. — Мёд нынче дорог.

— Вот и посчитайте. Говядина с капустой выйдет дешевле мёда с калачами.

Фома Игнатьевич пошевелил губами, загнул два пальца и закрыл книгу.

— На одну, — сказал он. — На пробу. И горшок ваш.

Робек, наш главный лекарь, подписал мой лист в тот же день. Так в Мариинской появился первый особый стол, на одну больную и один горшок.

Настя рисовала три вечера. На большом листе, прибитом в светлице у двери, у неё вышел целый день моей команды, от восхода до вечерней зари. Солнце над нарами значило подъём, ведро с ковшом — умывание, котёл — обед, а бегущий человечек — бег.

Ложка с каплей значила рыбий жир, веник с паром — субботнюю баню, а последней стояла луна над спящим, и под ней Настя пририсовала часы со стрелками на девяти.

— Ишь ты, — сказал Федот, разглядывая лист. — Ложка с каплей. Это что ж такое?

— Это рыбий жир, Федот. Узнаешь после завтрака.

Бегать я вывел их на рассвете, по холодку, вокруг собора и назад к светлице. Минька прибежал первым и ещё подпрыгивал на месте, когда Антип только показался из-за ограды, пыхтя и отдуваясь. Зато канат Антип перетянул один против троих и стоял потом над ними, красный и довольный.

— Не по уставу это, — хмурился Дятлов, глядя, как рекруты валятся в траву. — Устав про канат ничего не пишет.

— Про цингу устав тоже молчит, Дятлов, — парировал я. — А она у шестерых уже есть.

Унтер почесал усы и ничего не ответил. Через четверть часа он у меня на глазах сам ухватился за канат, и его сторона перетянула.

Гирю я велел поднимать с прибавкой. Нынче кто сколько сможет, через неделю на раз больше, и так всю зиму. Мешок, который я обещал Антипу, нашёлся там же, у провиантщиков, трёхпудовый, с отсевами. Антип взвалил его на плечо, обошёл с ним собор, а вернувшись, попросил второй. К лапте рекруты кинулись, как мальчишки, и про бритые лбы забыли на целых полчаса.

Кашевар Лаптев сварил по моей записке гречневую кашу с печёнкой и конопляным маслом и ставил миски на стол с таким видом, с каким подают генералу. Ложку рыбьего жира Антип проглотил, зажмурившись, и потом ещё с минуту тряс головой. Минька проглотил её и облизнулся, к общему ужасу. Федот же попросил дозволения запить жир чаркой.

— Чарку отменяем, — сказал я. — Будет квас.

— Тогда и жир отменяйте, — вздохнул Федот. — Они только вместе и лезут.

Рекруты захохотали, и даже Савка улыбнулся.

После обеда в слободу пришла и Настя, с чернильницей и пачкой бумаги, и рекруты, завидев барыню, вскочили так, что опрокинули лавку. Первым, по моей просьбе, писал Савка. Говорил он медленно, подбирая слова, а Настя выводила их на листе, не поправляя ни одного.

— Пиши, барыня, что жив я. Что кормят. — Савка помолчал. — Что лекарь сказал, к весне я буду крепче всех. И чтоб она, коли родила, назвала Петром. В честь апостола.

— Пётр, значит, — сказала Настя, дописывая. — Хорошее имя. Так моего папеньку зовут.

— Ну так тем более, — обрадовался Савка.

— А мне бы невесту найти, барыня, — встрял Федот. — Какую почище, с приданым. Можете такую где-нибудь найти?

— Цыц! — рявкнул Дятлов. — Это ж барыня, дурья голова.

— Невесту не напишу, — засмеялась Настя. — А матери твоей напишу, ежели скажешь, что ей передать.

— Матери можно, — согласился Федот и почесал затылок.

Из соседней светлицы к нашему котлу тем временем потянулись носы.

— Им печёнку, а нам пустые щи! — крикнул кто-то из-за двери.

— Выйдет у этих, будет у всех, — ответил я громко, чтобы слышали все.

Лаптев при мне попробовал кашу с ложки, пожевал и промолчал. Только миску свою к вечеру выскоблил до блеска. Савка за ужином съел всю миску до дна, впервые с самой дороги.

Первый день вышел шумный и бестолковый, зато ели мои рекруты так, что Дятлов перекрестился над пустым котлом.

В субботу я повёл их в баню и сам проследил, чтобы каждый пропарил и онучи, и рубаху. Антип занял полок и не слезал с него, покуда Дятлов не стащил его за ногу.

— Мне бы так каждый день, — вздыхал он потом в предбаннике.

— Каждый день не дам, — ответил я. — А по субботам сколько угодно.

На первом недельном взвешивании Федот прибавил три фунта и потребовал, чтобы это записали покрупнее. Кашлявший вернулся из лазарета, а у двоих из шести дёсны перестали кровить, и это порадовало меня больше всех фунтов.

Сверчков зашёл поглядеть на взвешивание, постоял у весов, понюхал бочонок с жиром и вышел, так ничего и не сказав. Спорить со мной на бумаге ему было пока не о чем.

Неделя ещё ничего не доказывала, только начало у нас вышло хорошее.

Сергей прибежал ко мне на Кирочную в воскресенье вечером, раскрасневшийся, и с порога потребовал чаю.

— Ты только не сердись, Михайло, — начал он, усаживаясь. — Обедали мы вчера у Ветлугина. Голенищев, тот самый, гренадерский, опять стал смеяться над твоими дохляками. Сказал, что к весне они у тебя разве что в гроб лягут ровнее.

— А ты что ему?

— А я сказал, что к весне они его гренадер обгонят.

Настя всплеснула руками, и чай у неё в чашке плеснул на блюдце.

— Так и сказал? — спросил я.

— Так и сказал. — Сергей отхлебнул чаю. — Голенищев поставил дюжину шампанского. На весеннем смотре — марш на сорок вёрст, с ранцем и ружьём. Кто отстанет, тот и проиграл.

— И ты за мужа моего согласился? — ахнула Настя.

— Согласился. Выиграем, сам и выпью. Проиграем, тоже мне платить.

— Сорок вёрст, — сказал я. — Мои нынче одну версту едва пробежали.

— Так ведь до Пасхи ещё пять месяцев. — Сергей заглянул мне в лицо. — Ты ж сам говорил, что не узнаем.

— Говорил. Значит, ходить начнём с понедельника. Сперва по версте, потом по пять, а к Масленице и по двадцать.

— А сапоги? — спохватилась Настя. — В казённых сапогах двадцать вёрст пройдёшь, так ноги в кровь собьёшь.

— Сапоги подгоним каждому по ноге, а онучи будем сушить, как положено.

— А ежели проиграете? — тихо спросила Настя.

— Тогда Сергей выпьет своё шампанское с Голенищевым, а я выпью ложку рыбьего жира. С горя.

Сергей фыркнул в чашку, и Настя наконец улыбнулась.

— Это ещё не всё. — Сергей смутился и отставил чашку. — Голенищев в тот же вечер рассказал про пари великому князю, а тот государю. Смеялся государь, говорят, до слёз и велел передать, что на Святой неделе приедет смотреть сам.

Пари вышло шуточное, только смотреть его теперь будет государь.

Зря Сергей это затеял. Принял решение за меня. А это — нехорошо.

Хотя…

Кажется, у меня есть идея, как можно ускорить укрепление моих солдат!

— Сергей, а у вас в роте мел со стен едят? — спросил я.

Сергей так и застыл с чашкой у рта.

— Мел? Бывает, едят. Колупнёт иной у печки и жуёт, как пряник. Привычка у них такая, деревенская.

— Привычка тут ни при чём, — помотал головой я. — Кровь у них такая.

Кухарка Устинья как раз вносила второй самовар и, услыхав про кровь, перекрестилась прямо с самоваром в руках. Гришка перехватил его у порога, а Настя перестала мешать ложечкой в чашке и посмотрела на меня.

— Какая же у них кровь?

— Жидкая, Настя. Бледная.

Троих таких я приметил в слободе ещё в первый день. Один отковыривал ногтем побелку у печи и жевал её, у двоих других губы были белые от мела, а ладони у всех троих бледнее моих. На первой версте добрая половина команды хрипела, хотя бежали они не быстрее, чем бабы ходят на базар. Всё это стояло у меня в тетради против имён, и в моём веке таких начинали обследовать с анализа крови.