Ширяев поднялся последним, со свечой, и при мне долго сличал рисунки на печи с молодцами, которых будочники втащили за ним.

— Похожи, сударыня, — сказал он с уважением. — Этого, с родинкой, я и так знаю. С Сенной он, на Масленицу у меня в части сидел за кулачный бой.

— Кулачный бой, кстати, нарисовать проще всего, — ответила Настя. — Два кулака.

Старуха на лавке всё крестилась и бормотала мне, что барыню она не обижала, кормила и поила. Гадать её научили за полтину, а что говорить, растолковал ей человек от аптекаря.

— А хлеба у нас утром отчего не взяла? — поинтересовался я.

— Так ведь грех, батюшка, — ответила старуха. — За неправду хлеб брать грех.

Домой мы вернулись к половине двенадцатого, через ту же калитку. Дарья Гавриловна ждала нас под старой яблоней. Дочь она обняла молча и долго не выпускала. Мне же она показала глазами на окна залы, где ещё горели свечи.

— До полуночи успели, Михайло Алексеевич, — проговорила она. — А гость ваш всё за столом. Около десяти справлялся про карету, и Егорыч ему ответил, что подана и кучер ждёт.

Сажу с пальцев Настя оттёрла платком матери, и та подала ей венок. Фату я достал из-за пазухи и при фонаре сам расправил на ней кружево.

— Зачем? — шепнула она.

— Затем, что один человек в нашем доме ещё уверен, что выиграл, — ответил я. — Пусть он на вас посмотрит.

Андрея, Ширяева и Жадовского я поставил в темноте за яблоней и попросил молчать, что бы они ни услышали. Жадовскому это далось труднее всех, и он зажал себе рот перчаткой. Настя с Сергеем остались за калиткой, в проходном дворе, а карету с Фролом, молодцами и старухой Ширяев отправил в часть, дав в сопровождение будочника и двух стариков.

Вышеславцев сидел на прежнем месте, и тётушка как раз дошла в росписи до столового белья. Отец мой не уходил со своего стула напротив и всё держал руки на скатерти. Увидев меня в дверях, гость поднялся с видимым облегчением.

— Здесь лишние уши, ваше превосходительство, — сказал я. — Выйдемте в сад, потолкуем о полудне.

— Извольте, — согласился он и с поклоном вернул тётушке пустую рюмку.

В саду пахло яблоками и мокрой травой. Фонарь я поставил на скамью у калитки, так, чтобы свет падал на щеколду с недовязанной ниткой, и Вышеславцев остановился как раз там, где на закате стояла Настя. Сперва он оглядел тёмный сад и запертую калитку.

— Вы человек разумный, господин Салтыков, — начал он. — Я понял это ещё весной, у себя в кабинете, когда вы стояли у окна и советовали мне впредь самому считать капли. Брат ваш скажет князю, что тулуп показывал со страху, и больше от вас ничего не требуется. В полдень у ворот Таврического сада получите жену в целости, слово тайного советника. Ей там недурно: при ней женщина.

— А если Андрей не скажет? — спросил я.

— Тогда, сударь, приметы сбудутся до конца. — Он усмехнулся. — Терпения у меня, вы знаете, достанет и до вечера.

Из-за яблони вышли трое. Андрей встал от меня по правую руку, Ширяев — по левую, а Жадовский остался у ствола, прижимая шляпу к груди, и впервые на моей памяти не сказал ни слова.

— Всё, что вы сейчас сказали, слышали трое, — проговорил Андрей. — Чиновник канцелярии министра юстиции, частный пристав и чиновник Коллегии иностранных дел. Утром они будут у князя на бумаге.

Вышеславцев выслушал его, не повернув головы, и снова уставился на меня.

— Трое против одного, — проговорил он. — Только жены у вас, сударь, всё одно нет. Где она, знаю я один, и к полудню ничего не переменится.

Тут от калитки в свет фонаря шагнула Настя, в венке и фате, и я увидел, как Вышеславцев попятился от неё на шаг.

— Приметы сбываются, ваше превосходительство, — сказала она. — Как я вам и говорила, в мою пользу.

Лицо у него в свете фонаря сделалось совсем серым. Долго он переводил глаза с неё на меня и обратно, и только раз взглянул на щеколду.

— Бобы, выходит, не соврали, сударь, — выговорил он наконец. — Невесту и правда увели от жениха.

— Увели, — согласился я. — И вернули.

— До дому проводим, ваше превосходительство, — сказал Ширяев. — А у ваших ворот до утра постоит будочник, покуда я не доложу обер-полицмейстеру. Не обессудьте.

Старики выстроились у ворот в две шеренги, и Вышеславцев прошёл между ними с непокрытой головой. Карета его стояла теперь в части, и до Сергиевской тайному советнику пришлось идти пешком. Сергей шагал за ним с будочником, держа руку на эфесе, и шпаги так и не вынул. Я смотрел им вслед, пока они не свернули за угол.

Ширяев задержался возле меня и утёр лоб рукавом.

— Будочника к воротам тайного советника, сударь, — пробормотал он. — Ежели завтра мне не поверят, стоять мне самому в той будке с алебардой.

Жадовский наконец отнял перчатку ото рта.

— Прелестно, — прошептал он. — Боже мой, как прелестно.

В залу мы с Настей вошли рука об руку. Гости, так ничего и не узнавшие, завидели невесту в фате и закричали «Горько!», и на этот раз я поцеловал жену.

Барон узнал обо всём в ту же ночь, от Жадовского, которого хватило ровно до дверей кабинета. Готье как раз смешал фигуры, и барон, выслушав его при мне, сперва побагровел, а потом захохотал так, что в буфете зазвенели рюмки.

— Сорок стариков у меня! — гремел он. — Сорок душ! А дочь мою кучер увёз!

— Зато старики её и вернули, ваше высокоблагородие, — сказал от двери Евстигнеич.

Рукой барон по старой привычке шарил у бока, где сабли не было, и Настя поймала его за эту руку прежде меня.

— Папенька, у его ворот уже будочник стоит, — сказала она. — Сядьте, а то муж мой примется вас лечить, и тогда уже никому не поздоровится.

Сел он послушно и больше её руки не отпускал.

За лицом барона я следил весь этот час. Губы у него оставались розовыми, а дышал он ровно, хоть и кричал на весь дом.

— А ты, француз, мне три партии нарочно проиграл! — сообразил наконец барон и ткнул пальцем в Готье.

— Четыре, мсье барон, — поправил Готье. — Четвёртую вы не заметили.

Отец мой, слушавший всё это с порога, подошёл ко мне.

— Под Очаковом за такую ночь давали медаль, — сказал он вполголоса. — Жена, пожалуй, лучше всякой награды будет.

Гришку я зашил в людской, при двух свечах, и иглы для этого не понадобилось. Сперва я промыл рану хлебным вином, и Гришка зашипел сквозь зубы. Волосы над виском у него росли длинные, и я брал по прядке с каждого края раны, перекручивал их вместе и вязал узлом, так что кожа сходилась сама. В моём веке так закрывали раны на голове детям, когда не хотели ни брить, ни колоть, и держался такой шов не хуже шёлкового.

— Сорок один боб кинула, — бормотал Гришка, морщась. — Я их потом все пересчитал.

— Сорок один? — Евстигнеич, державший над нами свечу, хмыкнул. — Так и нас у полковника сорок один. На нас она, стало быть, и гадала.

— Барин, а волос там расти будет? — спросил Гришка.

— Будет. А нитка твоя, Гриша, Настю и нашла. На дверце кареты зацепилась.

Шмыгнув носом, он впервые за вечер улыбнулся.

— Значит, средство-то помогло, — сказал он. — Старуха не соврала.

— Помогло, Гриша, — согласился я.

К Насте я поднялся уже за полночь. Она сидела у окна, сняв венок, и смотрела на старую яблоню, под которой так и остался забытый фонарь.

— Вот и дома, — проговорила она, не оборачиваясь. — А фонарь я завтра сама уберу.

Фонарь я убрал утром сам, пока она спала.

Мать моя узнала обо всём только утром и тут же окропила крещенской водой калитку, а заодно и Гришку, вместе с его швом.

В полдень министр юстиции князь Лопухин докладывал государю, и доклад вышел куда длиннее задуманного. Кроме листа тулупа, брат мой отвёз ему утром показания кучера Фрола, обоих молодцов, ворожеи и старика, которого бочонком увели от калитки, а сверху три подписи: свою, Ширяева и Жадовского, под тем, что все трое слышали ночью в саду.

Андрей приехал ко мне на третий день, сел к столу и, прежде чем заговорить, выровнял на нём всё, что там лежало.