От генерала я уехал к трём часам. Город, который Вертоградов так презирал, начинал искать его со всех концов разом, и мне за ним бегать было незачем. Оставалось дождаться субботы.

Елизар вернулся с Голодая в сумерках, и не один. На низких санях, рядом с двумя туго набитыми мешками, я издали узнал Готлиба, кладбищенского сторожа, в том же тулупе, что и неделю назад, а рядом с ним сидела маленькая женщина в чепце и в тёплом платке крест-накрест.

— Барвинок, барин, — доложил Елизар, стаскивая шапку. — Два мешка с горкой. Сам копал, мне и заступа в руки не дал.

Готлиб первым делом спросил про Мейера и, узнав, что тот жив, пошёл к нему в палату как был, в тулупе, и я не стал его останавливать.

— Место ваше на кладбище, герр Мейер, уж точно подождёт, — услышал я из-за двери. — Барвинок на нём и так растёт, ложиться под него вам рано.

В дверях палаты он обернулся ко мне, вытирая глаза рукавом.

— Только пастору ни слова, господин лекарь. Листья я брал с брошенных могил, где родни никого не осталось. А узнает община, что сторож обдирает могилы, так меня со двора и прогонят.

— С пастором я объяснюсь сам, Готлиб, — донёсся из палаты голос Мейера. — Он меня тридцать лет знает.

Жену свою Готлиб вытолкнул вперёд, и она тут же спряталась за его плечо. Марта по-русски знала слов двадцать и половину из них потратила на то, чтобы сказать мне, что кашляет с Покрова и что пройдёт само. Голос у неё был сиплый, а когда она нагнулась поправить мешок, кашель схватил её снова, и ладонь сама легла ей под грудину.

Слушал я её поверх платья, при муже. Жара у неё не было, пульс шёл ровный, и в груди под трубкой оказалось чисто, ни хрипа, ни свиста, так что грудь тут была ни при чём.

— Когда она кашляет сильнее всего? — спросил я Готлиба. — Ночью? Лёжа?

— Ночью, господин лекарь. Как ляжет, так и заходится. И после ужина. Садимся мы за стол поздно, а кофе она у меня любит и вечером пьёт.

— А во рту у неё по утрам кисло?

Готлиб перевёл, и Марта закивала так часто, что у неё съехал чепец.

— Ja, ja. Кисло.

Ночью, когда человек лежит, кислота из желудка поднимается к самому горлу и щекочет его, оттого и кашель, и к утру садится голос. В моём веке от этого глотали таблетки полмира, а здесь хватит двух кирпичей и терпения. Мел, которым Вертоградов ославил соль Лемке, тоже пошёл бы тут в дело, и мысль эта меня развеселила.

— Под ножки кровати в изголовье подложите по два кирпича, — сказал я. — Чтобы голова лежала выше живота. Ужинать за три часа до сна, и полегче. Кофе после обеда не пить. А после еды по щепотке белой магнезии, у Лемке на Мещанской спросите, скажете, от Салтыкова.

Готлиб выслушал, кивнул и стянул шапку.

— Барвинок берите весь, господин лекарь. Сколько надо. Но с моих старых могил, с других не дам.

Обещание, данное Готлибу у кладбищенской ограды, я исполнил, а мешки к ночи уехали на Мещанскую, к Лемке. Дома же я отсыпал Гришке пригоршню медяков на извозчика, на всякий случай, и он спрятал их за пазуху. Завтра с полудня ему сидеть в москательной лавке на Садовой.

В субботу, к шестому часу, Лемке прислал за мной мальчишку из аптеки, и по одному тому, что прислал, я понял, что проба вышла.

На дне фарфоровой чашки лежала щепоть желтоватых игл. Под английским микроскопом Лемке, в который мы когда-то разглядывали хинную соль, иглы оказались тонкие и прозрачные, похожие на хинные, только мельче, и я не сразу смог от них оторваться. Адам Васильевич тронул одну кончиком языка и скривился от горечи.

— Горькая, как полынь, — сказал он с удовольствием. — Значит, сила в ней есть.

Вышло соли гран с десяток, Лемке взвесил её трижды. Мешки Готлиба мокли у него в кислой воде в трёх кадках, и большой выварки он ждал к среде. Десять гран из могильной травы лежали передо мной на аптечных весах, и скупить их у меня не мог уже никто.

В понедельник Кологривов получит первую четверть грана, при ртути, а к Рождеству соль эта будет у всех моих троих. Первую войну с Вертоградовым я, выходит, выиграл. Вторую он, если я всё рассчитал верно, проигрывал прямо сейчас, на Садовой.

С полудня у москательной лавки сидели Ширяев с тамошним приставом и будочники в тулупах поверх мундиров, а в задней комнате, у щёлки в двери, сидел мой Гришка.

Колокольчик над дверью аптеки звякнул так, что Лемке выронил ложку. На пороге стоял будочник нашей части, которого, не застав меня дома, послала сюда Настя. Шапку он мял в кулаке, а лицо у него от бега было мокрое, хоть на дворе стоял мороз.

— Сударь! — выдохнул он. — Пришёл химик! Сам, как вы и говорили, за купоросом!

— Взяли? — спросил я.

— Не велено было в лавке брать, вы ж сами велели… — Будочник утёр лицо рукавом. — Взял он два бутыля, сел в сани и покатил к Сенной. Пристав наш за ним следом. А у Сенной в субботу, сами знаете, возы с сеном да с дровами, не протолкнёшься. Сани его в переулок нырнули, а наши меж возами застряли.

И тут я понял, что не вижу своего слугу.

— А где Гришка? — настороженно спросил я.

— Парень ваш с нами в сани вскочил, а у Сенной соскочил и побежал за ним, сударь. Кликнул на углу извозчика, сунул ему медяков и погнал следом. Один. Пристав по переулкам ищет, а парня вашего с тех пор никто не видал.

Будочник помолчал и прибавил тише.

— Крикнул только, что второй раз его не упустит.

Шубу я натягивал уже на ходу, и Лемке молча подал мне шапку.

Гришка, выходит, так и не простил себе весеннего пряника. Он сильно себя винил и погнался за Вертоградовым один, на те самые медяки, что я вчера сам сунул ему на извозчика.

И где он сейчас, не знал никто.

Извозчика кликнуть я не успел. Из-за угла вылетели чужие сани, осадили у крыльца аптеки так, что лошадь присела на задние ноги, и мужик в армяке поверх тулупа привстал на облучке и гаркнул на всю Мещанскую.

— Стерлядь!

— Самовар, — ответил я прежде, чем успел подумать.

Мужик опустился на облучок и перекрестился.

— Ну, слава тебе Господи, барин. А я уж думал, малый надо мной посмеялся. Нанял он меня у Сенной, сунул медяков и велел гнать за чужими санями, а после отправил на Кирочную, к лекарю Салтыкову, и наказал сказать там это слово, про рыбу. Мужик ваш у ворот слово с меня и спросил, а барыня уж сюда послала.

Хорошо отработано, но таким макаром нам пароль придётся менять каждый месяц. Иначе про него и другие люди прознают.

Нужно взять это на заметку.

— Где Гришка сейчас? — бросил я.

— У Кокушкина моста, на канаве. Химик тот во двор въехал, где прежде красильня была, а малый ваш на поленнице остался, ворота стеречь. Велел сказать, что кубы там, дым из трубы идёт, а ворота он мелом пометил.

Место Вертоградов выбрал с умом, и голове его я в который раз отдал должное. В старой красильне кислым паром и купоросом воняло всегда, и соседи к этому духу давно привыкли.

Будочника, который ещё утирал мокрое лицо у аптечной стойки, я послал к Сенной, где Ширяев, пристав нашей Литейной части, искал химика по переулкам, а сам сел к извозчику. Ловить Вертоградова лично я не собирался. Но ехать надо, ведь на поленнице у канавы мёрз мой Гришка, и за ним я поехал бы куда угодно.

Кокушкин мост, деревянный, перекинутый через Екатерининский канал у самой Садовой, оказался от аптеки рукой подать. Гришку я разглядел на дровах у чужого забора. Шапку он где-то потерял, уши и щёки у него побелели от мороза, а пальцы, когда я взял его за руку, оказались ледяные. Выходило, что весь этот час он мёрз в пяти минутах от аптеки, где мы с Лемке любовались солью.

— Тут он, барин, — прошептал Гришка, не сводя глаз с ворот. — С бутылями прошёл, а назад не выходил. Кубы его там, я в щель видал. Мелок я ещё в лавке прихватил, в москательной, вот и пометил.

На серой доске ворот и вправду белел кривой крест. Мел, которым Вертоградов ославил соль Лемке, пометил теперь его собственные ворота, и мне это понравилось.