Мне вспомнился казённый сапог, который рябой солдат из полковой швальни вертел при мне в руках осенью. Шили их в полку на одну колодку, а кожу для швальни, выходит, брали у Пестерева. Проверять, сколько такая подошва выдержит на сорока вёрстах, я на своих рекрутах не собирался.

— Бумагами его не свалить, — сказал Андрей. — Бумаги у Пестерева кто-то в Комиссариате читает раньше нас.

— Тогда свалим сапогом, — ответил я. — Один казённый сапог я распорю при кожевнике вдовы Веженской, пусть покажет мне, из чего у Пестерева подошва. А на Масленой в слободу приедет великий князь, он сам обещал вести моих рекрутов. Распоротый сапог я положу ему в руки.

Андрей посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг усмехнулся. Константин Павлович, о чём знал весь Петербург, за непорядок в строю мог снять с офицера голову вместе с киверем, и за гнилой сапог в гвардии душу из подрядчика вынул бы собственноручно.

— Бумаги Пестерев переживёт, — медленно сказал Андрей. — А великого князя вряд ли.

— Кто у него в Комиссариате, ты узнаешь? — спросил я.

— Узнаю. Тихо, к Святкам. — Андрей сложил мою выписку вчетверо и запер её в стол. — Только сундуки держи у себя и никому про них ни слова.

— А Алёша твой ходит? — спросил я уже в дверях.

— Бегает — с лета не догонишь. — Андрей подозрительно прищурился. — Я подозревал, что ты это спросишь. Слухи уже дошли. Ты теперь всех детей так выспрашиваешь?

— Всех, Андрей. С субботы.

Распоротый сапог скажет на Масленой больше любых бумаг, и сказать ему я помогу.

Домой я вернулся затемно. Настя встретила меня в передней со свечой и, прежде чем заговорить, оглянулась на дверь гостиной.

— У нас гость, Михайло Алексеевич, — сказала она вполголоса. — Нежданный. Второй час дожидается вас в гостиной.

Тревоги в её тоне я не заметил. Настя была спокойна. И это могло означать только одно. Ко мне прибыл друг.

Другом, что ожидал меня дома, оказался Никитин.

Алексей Степанович поднялся мне навстречу из кресла у печки, и чашка в его руке звякнула о блюдце так громко, что Настя у него за спиной не удержала улыбки. За осень в Нарве мой первый ученик раздался в плечах и стоял теперь по-полковому, расставив ноги.

— Алексей! — Я обнял его прямо с чашкой, и горячий чай плеснул мне на рукав. — Живой, целый, сидит у меня в гостиной и даже письма вперёд себя не прислал!

— Сам быстрее письма доехал, Михайло Алексеевич, — засмеялся он. — Как лёг санный путь, так и тронулись.

С августа Никитин оставался в Нарве при «жёлтых». Так прозвали в Преображенском полку гвардейцев, которые на обратном пути из Тильзита полезли на дневке в пруд и слегли с горячкой и желтизной. Я тогда спешил домой, к собственному венчанию, а он остался с больными в риге за городом, и на нашей свадьбе его так и не было.

Гостинец к ней он привёз с опозданием в три с лишним месяца и вручил Насте ещё до моего прихода. Шкатулка из нарвского можжевельника стояла теперь на столике у окна, и смолистый запах от неё я почуял ещё в передней.

— Второй час я его кормлю, а он второй час рассказывает про Нарву, — сказала Настя и подвинула мне тарелку с пирогами. — Про всех тамошних немцев рассказал, а зачем пришёл, так и не сказал.

Пироги Устинья пекла постные, с грибами и с капустой, и я взял один и сел напротив гостя.

— Жёлтые все на ногах, — доложил Никитин и наконец отставил чашку. — Последних я нынче утром сдал в полк. Харитон сам до казармы дошёл и мой мешок нёс.

— А Гаврила?

— При Ройтере, в городской больнице. Старик теперь пьёт одну кипячёную, велит кипятить даже воду для умывания и всякому заезжему лекарю рассказывает, что придумал это сам. — Никитин фыркнул. — Гаврилу он зовёт «майн юнге», мальчиком своим, и никуда от себя не отпускает.

Старика Ройтера, нарвского штадт-физика в старомодном парике, я помнил хорошо. Летом он принял наших больных за заморскую жёлтую горячку из Ливорно и требовал оцепить лагерь, а под конец сам попросил оставить ему человека, который умеет их выхаживать. Я оставил ему Гаврилу, одного из своих учеников.

— А на станциях только и разговору, что про шведа, — продолжал Никитин. — Офицеры толкуют, что государь велит шведскому королю закрыть англичанам Балтику, а тот упёрся. Говорят, к весне будем воевать.

Чем кончится это упрямство, я знал лучше всех офицеров на всех станциях. В феврале наши полки перейдут границу по снегу. Через год с небольшим упрямого короля сведут с трона его же офицеры, а Финляндия отойдёт к России. Только сказать об этом вслух в собственной гостиной я не мог никому, даже Никитину.

Рассказывал он бойко, только глядел при этом всё больше в чашку, а пальцы его мяли бахрому на скатерти. Эту повадку я помнил по Мариинской. Так мнутся у постели молодые лекари, когда пора сказать родне дурное, а духу недостаёт.

— Алексей, — сказал я. — Домой ты из полка не пошёл, пришёл ко мне и ждёшь второй час. Что стряслось?

Он вздохнул и поднял на меня глаза.

— Голенищев меня нанимает. Нынче утром, когда я сдавал жёлтых, он перехватил меня у полковой канцелярии. Помнит по Нарве. Говорит, раз Салтыков к весне из своих дохляков гренадер лепит, то и ему отставать не с руки. Зовёт до Пасхи вести его роту по-вашему, с вашими листами и весами. Сто рублей кладёт, из своего кармана.

Пари с Голенищевым, капитаном гренадерской роты, заключил осенью мой шурин Сергей, на обеде у полковника Ветлугина. Голенищев смеялся над моими дохляками, и Сергей пообещал, что к весне они его гренадер обгонят. Ставкой была дюжина шампанского, а рассудить спор должен был марш на сорок вёрст с ранцем и ружьём, который на Святой неделе обещал смотреть сам государь.

— Слова я ему не дал, — торопливо прибавил Никитин. — Сказал, что сперва спрошу вас. А он засмеялся и сказал, что так и знал.

Настя перестала разливать чай и поставила чайник на поднос.

— Выходит, против Михайлы Алексеевича, — тихо проговорила она.

Самолюбие ответило за меня раньше, чем я успел подумать. Голенищев, выходит, решил увести у меня первого ученика, того самого, с которым мы прошли Пултуск и Фридланд и которого я учил всему, что знал сам. Вот ведь хитрец! Теперь мой же ученик станет кормить его гренадер по моим же листам, а на Святой неделе государь посмотрит, чьи придут первыми.

— А что ещё он тебе говорил? — спросил я.

— Велел выведать, какое зелье вы рекрутам даёте на ночь. — Никитин покраснел. — Он думает, у вас там аптека особая.

— Сухая обувь, — ответил я. — И восемь часов сна, покуда унтер не поднимет.

Настя прыснула в платок, и Никитин впервые за вечер рассмеялся по-настоящему.

Пока они смеялись, самолюбие моё улеглось, и я увидел дело с другой стороны. Двадцать рекрутов, которых я кормлю и гоняю с октября, Виллие и государь могли счесть удачей одного лекаря или фокусом, который в чужих руках не выйдет. Если же по моим листам окрепнет ещё и гренадерская рота, да в руках Никитина, спорить со мной станет куда труднее.

К тому же в моём веке всякий, кто готовил спортсменов, знал одну простую вещь. Человек нетренированный прибавляет в силе быстро, а тот, кто и так силён, прибавляет по крохам. Гренадерам Голенищева расти было почти некуда, а моим рекрутам ещё было куда.

— Иди к нему, Алексей, — сказал я. — И бери мои листы. Давай гренадерам всё, что дал бы моим.

Никитин уставился на меня.

— Против вас?

— За гвардию, — ответил я. — Только с двумя условиями. И рота Голенищева, и моя команда всякую неделю становятся на одни весы, при обоих унтерах. И оба листа идут к Виллие, твой и мой, рядом.

— Голенищев согласится, — медленно проговорил Никитин. — Ему проиграть при государе страшнее, чем показать свои числа.

— Вот и я так думаю. — Я протянул ему руку через стол. — А на сороковой версте мои всё равно придут первыми.

— Это мы ещё посмотрим, Михайло Алексеевич.

Руку мою он пожал крепко, и в глазах у него я впервые увидел соперника. Прежний Никитин, который осенью пятого года ловил каждое моё слово у постели, так на меня не глядел ни разу.