— Отставлен от всех должностей, — сказал он. — Велено ему отбыть из столицы в деревню и жить там под надзором, никуда не выезжая. Табакерку с бриллиантами сдать в Кабинет. Функа взяли под караул прямо в аптеке, склады его с корой опечатаны, молодцов отдали под суд. Тулупа вернули Ширяеву, со всеми бумагами, а чиновника, что его увёз, отставили. Дело Кирилла, племянника его, государь велел Сенату пересмотреть. Покуда же Кирилл сидит, где сидел.

— Что сказал государь? — спросил я.

— Спросил, кто додумался на Флора и Лавра искать карету. — Андрей наконец улыбнулся. — Князь ответил, что лекарь Салтыков.

Открытый суд, я понимал, объявил бы всему свету, что государя обвели вокруг пальца с той самой табакеркой, и потому Вышеславцева отправили в деревню.

Фрола, как я и обещал, записали свидетелем, а старуху по моей просьбе отпустили на поруки, взяв с неё слово больше не гадать. Жадовский за эти три дня успел побывать, кажется, во всех гостиных Литейной части, и к концу недели, как я потом узнал, весь Петербург рассказывал, как невесту вернули жениху в карете похитителя.

Сентябрь выдался тихий — такого у меня не было с самой зимы. Родители мои уехали в Москву в первых его числах, и отец на прощание ещё раз обещал Насте черенки, к листопаду. Павел с семейством и Львовы отправились следом, а тётушки вернулись в Спасское, и Евпраксия Ильинична, садясь в карету, объявила мне, что Вышеславцева она бы и одна до утра заговорила.

Копыто и драку Настя нарисовала в первые же дни, и Ширяев роздал листки по всем будкам своей части. Через неделю он принёс ей приметы конокрада, которого искали с весны, записанные со слов трёх свидетелей, и она нарисовала его углём за один вечер. Взяли конокрада на Конной площади, когда он продавал там чужого мерина, и Ширяев объявил мне, что впредь станет искать людей только по картинкам моей жены.

Лемке, узнав про опечатанные склады Функа, явился на Кирочную с бутылкой рейнского вина. Хинную соль у нас теперь просили два полка сразу, и впервые за весь год мой компаньон не жаловался на цены.

Мейер, старший лекарь Мариинской, дописывал таблицу по ивовой соли, и к Покрову мне предстояло нести её государю вместе со второй бумагой, про водяную лихорадку.

Наконец-то в моей жизни наступил покой.

Карету для увечных каретник пригнал в Мариинскую в двадцатых числах сентября, на неделю раньше срока. Кузов её висел на ремнях, а носилки внутри на сетке, как в той записке государыне, что Настя писала под мою диктовку, и, чтобы проверить их, я улёгся на носилки сам и велел кучеру прокатить меня по двору.

По булыжнику карету трясло, носилки же только покачивались, и я лежал, глядя в потолок, когда дверца отворилась и в неё заглянул Виллие.

— Удобно? — осведомился он.

— Удобнее, чем на щите, Яков Васильевич.

— Вылезайте. У меня к вам разговор.

Пока я вылезал, Виллие обошёл карету кругом и даже заглянул под днище.

— К Покрову государь получит обе бумаги, а государыня карету, — сказал он. — Теперь о другом. Хочу поручить вам солдат, Салтыков. Команду в двадцать человек, из одного полка. Мысль, к слову, ваша.

Ни о каких солдатах я с ним в жизни не заговаривал.

— Моя? — переспросил я. — Помилуйте, Яков Васильевич, да ведь война кончилась. Зачем мне солдаты?

Оба императора обнимались в Тильзите у меня на глазах, и до большой войны с французом, я знал, оставалось лет пять.

Виллие посмотрел на меня и улыбнулся, как в тот вечер, когда привёз мне весть про крест.

— Кончилась, — сказал он. — Только эти двадцать нужны мне не для войны. Вас ждёт прелюбопытнейшее дело, господин Салтыков… И справиться с ним можете только вы.

— Что за дело, Яков Васильевич? — спросил я, отряхивая с колен пыль.

Прежде чем ответить, Виллие прикрыл дверцу кареты и оглядел двор. Каретник возился у колеса, кучер поил лошадей у колодца, и до нас им, как я видел, не было никакого дела.

— Дело о двадцати рекрутах, которых полковой лекарь уже записал в покойники, — сказал он. — Летом и осенью Преображенскому полку пригнали пополнение. Двадцать человек из него лекарь Сверчков забраковал. Грудь узкая, дёсны кровят, вшей полно, а один, пишут, с тоски ничего не ест.

— Назад в деревню рекрута не вернёшь, — заметил я.

— Нет. Ветлугин хотел сбыть их в гарнизон, я запретил. Останутся они в полку, значит, всю зиму пролежат в лазарете. Прошлой зимой из такого же пополнения к Пасхе схоронили одиннадцать человек.

— Из скольких?

— Из сорока.

— А Сверчков хороший лекарь? — спросил я.

— Аккуратный, — ответил Виллие. — Аккуратно пишет, кого и когда схоронили. Его прислали к Ветлугину после Нарвы, на место покойного.

— Почему этим занялись вы? — спросил я. — Рекруты у нас мрут каждую зиму, и прежде никто в это не вмешивался.

— В Тильзите государь смотрел французскую гвардию и спросил меня, отчего наши полки хоронят рекрутов в мирное время чаще, чем теряют солдат в деле. Я ответил, что так было всегда. — Виллие помолчал. — Ответ ему не понравился. Мне тоже.

— А при чём тут моя мысль? Про рекрутов я вам только тринадцать строк надиктовал, и те про дорогу.

Виллие достал из-за обшлага сложенный вчетверо лист, потёртый на сгибах, и развернул его передо мной.

— Те самые тринадцать строк, прошлый сентябрь, дерптский тракт, — сказал он. — А на обороте ещё одно, что вы сказали мне потом, ночью на станции. Я записал. «Довести рекрута до полка мало. В полку его надо ещё прокормить, иначе первую зиму он не переживёт».

Тринадцать строк я помнил про онучи и про вошь, а вот этих слов не помнил. В ту ночь, после рекрутской партии и больного на телеге, я засыпал на ходу и, видно, говорил вслух всё, что думал.

— Потом Беккер написал мне из Москвы, что лекарь Зотов, которого вы кормили хлебом с отрубями и гороховой похлёбкой, ходит теперь ровно, — продолжал Виллие. — А Никитин доносит из Нарвы, что жёлтых своих он поставил на ноги той же похлёбкой.

— Сперва её там запрещали, — поправил я. — Дали похлёбку, когда почки проснулись.

— Тем более. — Виллие кивнул. — Вы кормите людей, господин Салтыков, как другие их лечат. Возьмите этих двадцать до весны и поставьте мне их в строй.

Что творится с этими двадцатью, я мог сказать, даже не видя их. Летом их гнали к полку пешком, кормили сухарём да кашей, и ничего свежего им никто не давал. В полку их ждут пустые щи, тесная светлица и сырые онучи. К весне у половины пойдёт цинга, вши принесут горячку, а тоска доделает остальное, потому что тоскующий рекрут перестаёт есть.

И тут я понял, что Виллие просит у меня слишком мало. Сберечь рекрута до весны значило всего лишь не дать ему умереть. А ведь из того же котла можно вырастить солдата, какого в нашей армии ещё не видели.

— Поставить в строй мало, Яков Васильевич, — сказал я.

— Мало? — Виллие поднял бровь.

— Дайте мне несколько месяцев. И вы просто не узнаете этих солдат. К Пасхе они у меня обгонят ваших гренадер.

— Обгонят гренадер? — Виллие даже не улыбнулся. — Рекруты, которых Сверчков уже списал?

— Тем лучше. Здоровыми никого не удивишь. А этих все списали, так что ахнут все разом.

— Чего вы хотите? — сухо спросил он. — Я вас знаю, Салтыков. Просто так вы не согласитесь.

— Первое. Каждого взвесить, обмерить ему грудь, проверить на перекладине и на пудовой гире, засечь, за сколько он пробежит версту. И так всякий месяц, до самой Пасхи.

— Зачем?

— Затем, что государю нужны числа. Вы меня этому и учили. Второе. Из того же пополнения отберите двадцать здоровых. Пусть живут по-старому, мы их только станем взвешивать вместе с моими.

— Сравнить хотите.

— Хочу, чтобы потом никто не сказал, что их вылечила весна. Третье. Свой котёл и свой кашевар, на их же артельные деньги.

— Казна на это не даст ни копейки, — предупредил Виллие.

— Я и не прошу. Обойдутся они не дороже нынешнего, зато сытнее втрое. Четвёртое. Спать им вволю, в бане мыться всякую субботу, онучи сушить, светлицу проветривать. И бегать.