— Кто? Сколько их было? — спросил я, не отпуская его плеч.

Гришка сглотнул и вцепился мне в рукав. Кровь с виска текла ему за ворот, и говорил он, глотая слова.

— Старика от калитки во двор позвали, барин, к бочонку. Вот я барыню и упросил. Вы засмеяли, а мне до смерти страшно было, что сбудется. Она тоже посмеялась, говорит, ради тебя, Гриша, повяжу. Только узелок затягивать стала, щеколду из-за калитки ножом поддели, и вошли двое. Один здоровый, рожа широкая, другой поуже. Её в охапку, рот ей ладонью зажали, а меня по голове… Карета в проходном дворе стояла, я колёса слыхал. А мне велели передать.

— Что передать?

— Барыня цела, говорят. Завтра к полудню брат ваш пусть скажет князю, что тулуп показания дал со страху. Тогда и свидитесь.

Голову я ощупал ему быстро, по привычке. Рассечена была одна кожа над виском, кость под пальцами не подавалась, и на вопрос, не мутит ли его, Гришка помотал головой.

— Зашью позже, — сказал я. — Ступай в людскую и прижми к ране чистую тряпицу.

— Я виноват, барин… Вы ж велели барыне про бобы ни слова, а я…

— Виноват тот, кто всё это затеял. Ступай, Гриша.

Венок с фатой я поднял из травы. Хмелевая шишка так и сидела в кружеве, и я вынул её и сунул в карман, к крысиным копейкам. В мокрой траве у калитки остались следы двух пар сапог, тяжёлых, с подковками, а за калиткой колея уходила через проходной двор к воротам на улицу.

Старуху с бобами прислали ко мне не гадать. В доме Вышеславцева ещё вчера вечером узнали, что тулуп назвал хозяина, и к рассвету у моей кухни уже сидела ворожея. Сад и калитку она выспросила у Гришки, а час выбрала сама, когда в доме всего шумнее, на закате. Невесту же к калитке привела её собственная примета. Бочонок от доброжелателя увёл моего часового, сам же Вышеславцев весь вечер сидел у меня за столом, у всех на глазах.

Всё это с самого начала был хитрый план моего врага. Даже чёртова ворожея, запугавшая Гришку, появилась не случайно.

Получается, что отрекаться от листа Вышеславцев велел моему брату Андрею. Рассчитывал, что ещё есть шанс не потерять своё имя.

Тулупа ещё вчера увёл из части чиновник в зелёном мундире, с бумагой за высокими подписями, и отпереться от своих слов тот мог теперь в любой день. Ширяев, пристав нашей части, при мне грозил ему каторгой, так что объявить показание вырванным со страху было проще простого. Моя подпись под листом стоила мало: я в этом деле посторонний человек. Своему же чиновнику, который сам привёз ему лист, князь поверит скорее, чем мужику в тулупе.

До полудня мне оставалось часов шестнадцать.

И тут до меня дошло.

Точно… Карета! Нанять её похитителям в этот день было негде. На праздник Флора и Лавра извозчики в городе не работали, я сам видел утром пустые биржи, и в проходном дворе их, значит, ждала своя, господская карета.

Экипажи гостей стояли вдоль Кирочной рядком, кучера дремали при них на козлах, и дворник, куривший у ворот, на мой вопрос ответил не задумываясь.

— Все на месте, барин. Одна чёрная только отъехала, как хозяина высадила. Кучер крикнул, коней поить.

Коней на Флора и Лавра всем городом купали и водили к водопою, и кучера, что увёл бы ради этого господскую пару, в такой день никто бы и не хватился. Настю увезли в карете самого Вышеславцева, теперь я в этом не сомневался, и за хозяином кучер вернётся. Пешком со свадьбы тайный советник не пойдёт. Извозчика ему нынче тоже не сыскать.

Егорыча, отставного унтера барона, я поймал у чёрного крыльца и говорил с ним шёпотом.

— Сергея ко мне, только тихо. Потом отца моего и Дарью Гавриловну. Барону ни слова, слышишь? — велел я. — Сердце его такого не выдержит. Готье скажи, что я велел барону отдохнуть от шума. Пусть уведёт его в кабинет за шахматы и держит там хоть до утра. А дворника пошли в часть, за Ширяевым.

— Слушаюсь, барин. — Егорыч помедлил. — А со стариками как?

— Пусть пьют за молодых и поют, да погромче. Спросит кто про жениха, жених со стариками.

— А бочонок? Он ведь от того же доброжелателя.

— Вино в нём чистое: я сам из него пил. Травить сорок стариков на свадьбе даже ему не с руки.

Сергей прибежал через минуту, увидел у меня в руках фату и схватился за эфес.

— Где она?

— Увезли, по слову Вышеславцева, — ответил я.

— Я его прямо за столом…

— Тронешь его, и Настю мы не найдём. — Я перехватил его запястье. — Где она, знает он один. Он да его кучер, а кучер за ним вернётся.

— А ежели он не вернётся?

— Куда он денется. Ему отсюда больше уехать не на чем.

Пальцы с эфеса Сергей снимал по одному, и больше уговаривать его мне не пришлось.

Отец вышел на крыльцо следом за Дарьей Гавриловной и выслушал меня, ни разу не перебив. Дарья Гавриловна стояла прямая и даже не взялась за сердце, только платок у неё в руке скрутился жгутом.

— Жива? — спросила она одними губами.

— Жива. Нужна она ему живой до полудня, а я верну её раньше.

— Верните к полуночи, Михайло Алексеевич. — Она расправила платок. — Гостям я скажу, что невеста наверху, с Олимпиадой Ильиничной, фату перекалывает, и тётушку сейчас же туда отправлю. Петра Кузьмича Готье уже увёл.

— Стариков тебе хватит? — спросил отец.

— Хватит, батюшка.

— Тогда ступай. — Отец оправил мундир. — А за этим я пригляжу.

Венок я отдал Дарье Гавриловне, а фату сложил и сунул за пазуху. В залу я вошёл с улыбкой. Гости шумели над пирогами, во дворе старики затянули песню, и навстречу мне с бокалом в руке поднялся Вышеславцев. Край кружева у меня за пазухой он разглядел первым.

— Горько, господин Салтыков!

Гости подхватили, и кто-то спросил, где же невеста. Баронесса через весь стол ответила, что невеста наверху и младшая тётушка перекалывает ей фату, и за столом засмеялись. Бокал я поднял вместе со всеми и пригубил, глядя на Вышеславцева, и улыбка у него вышла короче, чем он рассчитывал.

Сел я рядом с ним, и Жадовский, наш запасной поручитель, уступил мне свой стул и пересел на другой конец стола. Отец мой опустился на стул напротив, положил руки на скатерть и с этой минуты смотрел на гостя, не мигая.

— Караул у меня, я вижу, сменился, — заметил Вышеславцев негромко. — Шурин ваш стоял, стоял, да и ушёл.

— Сергей у стариков, — ответил я. — Они ему чарку задолжали.

— А вид у вас самый свадебный, господин Салтыков. Брату вашему завтра, говорят, опять к князю?

— Андрей своё дело знает.

— Это хорошо. Я и сам всю жизнь любил людей, которые знают своё дело: с ними легче всего договориться. — Он пригубил вино. — Нынче ночью вам, верно, не до сна будет. Молодым всегда не до сна.

— Молодым и приметы не страшны.

— Это смотря какие. — Вышеславцев поставил бокал и улыбнулся краем рта.

— А что же невеста к нам не спускается? — спросил он вдруг на весь стол. — Неужто фату так долго перекалывают?

— Олимпиада Ильинична у нас строгая, — ответил я. — Покуда всё не переколет по-своему, невесту не выпустит.

За столом опять засмеялись, и Евпраксия Ильинична, услыхав про сестру, погрозила мне от окна пальцем. Тут я и кивнул ей чуть заметно на гостя. Старшая тётушка поняла меня с полуслова, подошла, постукивая клюкой, и опустилась на стул по другую руку от него.

— Батюшка мой, а вы ведь, говорят, в наливках знаток? — Она уже наливала ему рюмку. — Отведайте нашей вишнёвой, спасской — ещё при матушке Екатерине закладывали. А я вам покуда про приданое расскажу, по росписи, от перин до кружев.

Уйти от старшей из тётушек значило обидеть весь дом, а кареты у его превосходительства всё равно не было. Да и уезжать Вышеславцев не торопился. Моего ответа он ждал не меньше, чем я ждал его кареты, и я видел, как он принимает вторую рюмку и слушает про перины, а напротив него всё так же сидит мой отец.

Андрея я вывел в сени и рассказал ему всё в двух словах. Брат побелел и зачем-то полез за часами.