— Отрекусь, — сказал он. — Ради неё отрекусь, Михайло, и пусть меня гонят из канцелярии.

— Никуда ты до утра не поедешь. В передней у князя Вышеславцев давно держит своих людей, и там, где держат Настю, через час узнают, что ты к нему ездил. Сиди за столом и пей квас.

— Ты ею рискуешь!

— Отречёшься ты, и он получит всё, что хотел, а Настю продержит, сколько ему понадобится. Тулуп от своих слов отопрётся, тебя выгонят, и показать на него снова будет некому. Уступим ему раз, и он придёт за вторым.

— А ежели к полудню ты её не найдёшь?

— Найду. Его кучер мне её и покажет.

Брат долго смотрел на меня, потом сунул часы обратно в карман и пошёл к столу пить квас.

Жадовского я попросил до конца не уезжать, сказав, что нынче мне понадобится свидетель с хорошей памятью.

— С превеликим удовольствием, — выдохнул он и больше ни о чём не спросил.

Мать поймала меня у дверей залы и взяла за рукав.

— Мишенька, а Настенька где же? Час уж её не видно.

— Наверху, матушка, с младшей тётушкой. — Я поцеловал ей руку. — Венок ей поправляют.

Про бобы мать так и не вспомнила, и я был этому рад.

Во дворе старики пели уже третью песню, и всякому, кто спрашивал про жениха, отвечали, что барин с ними пьёт по-очаковски. Тем же предлогом Вышеславцев выманил моего часового, а теперь этот предлог прикрывал меня.

Ширяев пришёл к девяти, при шпаге и с двумя будочниками, выслушал меня на крыльце и всё теребил усы.

— Карету тайного советника, сударь, мне останавливать не по чину, — сказал он наконец.

— Её остановят старики. Вы только поглядите, кто в ней приехал и что в ней лежит.

— Поглядеть я могу, — согласился пристав. — Глядеть мне по должности положено.

Евстигнеичу, сорок первому из стариков Петра Кузьмича, я велел взять коней под уздцы, как только карета встанет, Сергею снять кучера с козел, а Егорычу держать дверцу. Кричать никому не полагалось: в зале сидел её хозяин.

Карету мы ждали в темноте, за поленницей. Сергей стоял рядом со мной и всякую минуту трогал шпагу. Евстигнеич с двумя стариками курил в рукав на бревне, и только Егорыч не шевелился, как в карауле. Будочников Ширяев спрятал в дровяном сарае.

— А вдруг он другого кучера пришлёт? — шёпотом спросил Сергей.

— Некого ему слать, — помотал головой я. — Приехал он с одним кучером, и тот сейчас где-то там, где Настя.

— А где Настя?

— Узнаем, как только этот кучер приедет.

— Бочонок-то с подвохом был, ваше благородие, — вздохнул с бревна Евстигнеич. — Наш-то, что у калитки стоял, на него первым и пошёл. Сидит теперь в людской с Гришкой, глаз не кажет.

— Пусть сидит. Завтра он мне ещё понадобится, свидетелем.

Думал я в эти минуты больше о Насте, чем о карете. Плакать при чужих она, я знал, не станет. Будет злиться и всё примечать, такая уж у меня жена.

Карета вернулась к десяти, когда в зале уже оплывали свечи. Чёрная, с пустыми дверцами, она встала у моих ворот, и кучер, не слезая с козел, приготовился ждать хозяина.

Взяли его тихо, как уговорились. Сергей сдёрнул его вниз и зажал ему рот ладонью, и тот только сучил ногами, пока старики держали коней. Фонарь к дверце я поднёс сам.

На медной петле, у самого низа дверцы, зацепилась красная нитка в пол-аршина длиной. На полу под сиденьем лежала хмелевая шишка, такая же, как у меня в кармане.

Настя оставила нам много следов.

— Звать как? — спросил я кучера.

— Фролом, барин.

Евстигнеич хмыкнул и тронул медаль на груди.

— Фрол, говоришь? В свой же праздник коней запряг. Вот святые тебя и выдали.

— Ничего не знаю, барин, — забормотал Фрол, косясь на дверцу. — Велено было ждать за садом, я и ждал. Кого сажали, не видал, темно было.

— И нитки не видал? — Я снял её с петли и поднёс к фонарю. — Нитку эту барыня держала в руке, когда её сажали к тебе в карету. А шишка у неё из волос выпала. Нас нынче у ворот хмелем осыпали.

Шишку я положил ему на ладонь, и Фрол замолчал.

— Кнута не будет, Фрол, — сказал я. — Только нынче твой день, и Флор с Лавром с самого утра на тебя глядят. Им тоже соврёшь? Скажешь правду, пойдёшь свидетелем, и я за тебя попрошу.

Кучер перекрестился, не выпуская шишки, и сник.

— На Песках она, барин. На даче у аптекаря Функа, за Слоновой улицей. Двое с ней да старуха.

Функ! Через этого аптекаря с Гороховой с весны шли деньги на Сергиевскую, а дача его, выходит, пряталась версты за две от моего дома.

— Как тебя там встречают? — спросил я.

— Свищу два раза, они и отворяют.

Ширяев у меня за спиной поскрёб подбородок.

— Пески, сударь, не моя часть, — сказал он. — Только похищенная дворянка по горячему следу и в чужой части моя. После отпишемся.

— А тайный советник?

— Тайный советник пускай покуда наливку пьёт. Его я впишу в протокол после, когда будет за что.

Егорыча я оставил дома, при отце, приглядывать за гостем.

На Пески мы поехали в той же карете. Фрол правил, рядом с ним на козлах примостился Евстигнеич с кнутом на коленях, Сергей встал на запятки, а внутри со мной сели Ширяев и двое стариков. Ехали мы тихо, чтобы не греметь, и будочники с алебардами поспевали за нами пешком.

— Ежели там, сударь, никого не окажется, — сказал Ширяев, глядя в окошко, — меня завтра же отставят. За то, что ночью в чужую часть поехал, да ещё в карете, которую сам же у хозяина и угнал.

— Окажутся там все трое, — ответил я.

— Это я и сам понимаю, — вздохнул пристав. — Только люблю, когда мне это говорят вслух.

Дача Функа стояла в глубине сада, за высоким забором, и в одном окне наверху, я разглядел это ещё с дороги, горела свеча. У ворот Фрол придержал коней и свистнул два раза, коротко. Цепной пёс за забором залаял было, но, узнав, видно, Фрола, затих.

Ворота отворились сразу. Свою карету сторожа знали и впустили сами, и молодец в красной рубахе, придержав створку, разглядел при моём фонаре рядом с Фролом незнакомого старика с кнутом. Но кричать было уже поздно. Евстигнеич соскочил наземь и взял его за ворот, по-караульному.

Второй выскочил из дома на шум, увидел мундир Ширяева и кинулся через огород. Бежал он шибко, только в темноте влетел в капустную гряду и сел в неё по пояс, на радость моим старикам, и оттуда его будочники и вынули.

Наверх я взбежал первым. В дверях комнаты меня встретила старуха со свечой, а за её спиной на столе я разглядел горсть бобов. Увидев меня, она осела на лавку и закрестилась.

А вот и ворожея проклятая, которая Гришке мозги запудрила. Все гады в одном месте собрались!

Настю я увидел у печи. Сидела она на табурете, в белом своём платье, с растрепавшейся причёской, а на белёной печи у неё за спиной углём были нарисованы два лица. Одно широкое, с перебитым носом, другое узкое, с родинкой над губой.

— Это для ваших будочников, — проговорила она, поднимаясь. — Чтобы искали. Вот этот меня держал, а этот Гришу ударил.

Руки её я взял в свои и первым делом оглядел запястья. Синяков на них я не нашёл. Пальцы у неё были холодные и в саже, зато глаза оказались сухие и злые.

— Вы долго, — сказала она. — Я обещала ждать вас дома, а меня увезли в чужой.

— Теперь поедем в свой, — ответил я.

— Нитку мою нашли? Я её нарочно на петлю накрутила, когда меня в карету сажали. Думала, кто-нибудь да заметит.

— Нашёл. И шишку, что у вас из волос выпала.

Тут она всё-таки заплакала, коротко, уткнувшись мне в плечо, и я держал её, пока внизу Ширяев вязал молодцам руки их же кушаками.

— Гриша жив? — спросила она, не поднимая головы.

— Жив. Сидит в людской с тряпицей на голове и винит себя. Я его нынче зашью.

— А папенька?

— Играет с Готье в шахматы и ничего не знает.

Сергей влетел в комнату со шпагой наголо, оглядел старуху на лавке и сестру у меня на плече и медленно опустил клинок.

— Серёжа, спрячь, — сказала ему Настя. — Тут одна бабушка, и та с бобами.