— Заговаривай, — разрешил я. — Только мажь.

У бани моих встретил гренадер и крикнул им про чесоточных дохляков. Дятлов только сплюнул ему вслед.

— Через неделю сами за мазью прибегут, — сказал он мне. — Баня-то одна.

Второй горшок мази я до темноты отправил Никитину, моему первому ученику, что вёл теперь гренадер Голенищева по моим листам.

В воскресенье Лука Осипович привёз Митю в Мариинскую к семи утра и сдал мне его с рук на руки, как уговорились. Аптека по воскресеньям пустовала, и весы я доверил Мите.

Сладкий отстой от Евсея, процеженный Лемке через уголь, пришёл накануне в глиняной корчаге, жёлтый и тягучий, как свежий мёд. Митя отвесил его по золотникам, я влил его в бутыль винного спирта, разведённого на четверть водой, и долго тряс. Получилась прозрачная растирка, чуть маслянистая, которая сперва холодила мне ладонь, а потом высыхала, и кожа после неё оставалась мягкой.

— Михайло Алексеич, а мыло кто выдумал? — спросил Митя, нюхая свою ладонь.

— Кто первый, никто не знает, — ответил я. — В Вавилоне, почти за три тысячи лет до Рождества Христова, на глиняных табличках уже писали, как варить жир с золой. А во Франции сто двадцать лет назад министр Кольбер издал указ, что в марсельский котёл нельзя класть ничего, кроме оливкового масла, и мыловаров, которые клали туда сало, штрафовали.

— А у нас?

— У нас мужики и нынче моются щёлоком из золы, а бабы в деревнях стирают мыльнянкой, травой такой. Мыло для них барская забава. — Я заткнул бутыль пробкой. — Мыло заразу смывает, Митя, а убивает её спирт. Оттого сперва моем, а потом трём.

Мейер, явившийся к девяти на свой воскресный урок, застал Митю над моей бутылью и потребовал повторить всё это по-немецки. Митя взмок, но выговорил, что Seife смывает, а Spiritus убивает.

— Seife wäscht, Spiritus tötet, — повторил Мейер и сдвинул очки на лоб. — Голубчик, это я напишу у себя в отделении над тазом!

Венчали Глашу с Нефёдом в полдень, в приходской церкви, после обедни. Родители её остались далеко, в бутурлинской деревне, и благословлять невесту выпало нам с Настей. Настя благословила Глашу образом Богородицы и караваем, который держал я. Глаша в вишнёвом драдедаме поклонилась ей в ноги, а Устинья ревела в людской так, что Мартын носил ей воду ковшом.

Мать Нефёда, Пелагея Саввишна, вдова-мещанка с Коломны, приняла невестку при мне, поджав губы. Барская девка, хоть и вольная, в её глазах так и оставалась барской девкой, и сундук с приданым она велела сестре пересчитать при всех, до последнего полотенца. Вишнёвый драдедам она тоже не одобрила и сказала, что в её молодости под венец шли в синем.

За свадебным столом, когда подали кашу, я заметил, как она прячет руки под скатерть. Пальцы её, красные и потрескавшиеся, я узнал сразу, такие я видел у Лукерьи. Чужое бельё Пелагея Саввишна, как шепнул мне Нефёд, стирала двадцать лет, чтобы поднять сына.

Одну из банок мази, что я вёз в больницу, я отдал ей.

— Это на ночь, Пелагея Саввишна, — сказал я. — Мазать погуще и спать в холщовых рукавицах. Через неделю руки будут как у барыни.

Она взяла банку обеими руками, понюхала её, и губы у неё наконец разжались.

— Чем же мне вас благодарить, сударь?

— Глашу берегите.

Брагин, хозяин Нефёда, сидевший со мной рядом в лисьей шубе до пят, поднял за молодых чарку и пил её с блюдечка, как чай. Нефёд весь вечер был красен до ушей, а свекровь к концу ужина сама положила невестке на тарелку лучший кусок пирога.

Когда молодых проводили, Агафья, жена Елизара, привела к нам старшую свою, четырнадцатилетнюю Дуняшу, на Глашино место. Дуняша стояла у порога, сжав перед собой руки, чистые, с подстриженными ногтями, и Настя, взглянув на эти руки, а потом на меня, взяла её в наш дом в тот же вечер.

В понедельник у дверей мужской палаты висел на стене медный кран Шамшева, под ним бутыль с растиркой, и Лукерья, хихикая, жала его локтем, как я ей показал. Две ночи с мазью сделали своё, и трещины у неё на костяшках подсохли и больше не кровили. Кологривов при всех снял перчатки, сунул их в карман и подставил ладони под кран.

— Щиплет, сударь, — сообщил он, растирая руки. — Зато не трескается.

Робек, наш главный лекарь, долго смотрел, как сиделки жмут кран локтями, и спросил у меня одно, будет ли отчёт в числах. Числа я обещал ему к Масленой, сколько ран загноится при новом порядке и сколько гнило при старом.

Сергей ворвался ко мне в лекарскую около полудня, в шинели нараспашку.

— Аракчеева поставили военным министром! Нынче указ. — Он плюхнулся на табурет. — В полку шепчутся, что теперь у всякого солдата сосчитают пуговицы, а у всякого подрядчика подмётки.

Про подмётки Сергей сказал для красного словца и сам не знал, что попал прямо в точку. Мне вспомнился Андрей с его «графу теперь надо спешить».

После обеда мне принесли записку от Хотяинцевой, надушенную, как всегда.

«Государыня согласна на вашу детскую комнату, сударь, ежели одобрит Опекунский совет. Докладывать станет граф Зарайский, он у нас всех сирот опекает. Я с ним нынче говорила, он в восторге от вашей затеи и очень о вас расспрашивал. А. Х.»

Записку я перечитал ещё раз, чтобы окончательно осознать, как неудобно для меня повернулись события.

Детская комната, которую мне выторговала Хотяинцева, легла теперь тому самому графу на стол, и решать её судьбу будет он.

Вечером, когда мы с Настей сели ужинать, Мартын впустил во двор лакея в ливрее гранатового сукна. Лакей поклонился мне, поставил на стол ящик красного дерева, сказал, что ответа не ждут, и ушёл.

В ящике, на синем бархате, лежали шесть брусков мыла, прозрачного, янтарного на свет свечи, и пахло от них розмарином. Мыло это было мне знакомо, его будут варить под тем же именем и через двести лет.

В Лондоне его начали продавать всего год назад, а с осени, когда государь объявил Англии войну, английского товара в Петербурге было не сыскать ни за какие деньги. Под бархатом лежала карточка, исписанная по-русски.

«Для чистых рук господина Салтыкова. Буду душевно рад видеть Вас у себя в четверг к обеду. Гр. Л. З.»

Хвост у «д» в слове «душевно» загибался вниз крючком. Рука была та самая, секретарская, что на отзыве Комиссариата, и граф, стало быть, прятаться и не думал.

Про моё мыло он узнал за четыре дня, хотя знали о нём одни мои люди, и кто-то из них или из тех, кто вокруг них толчётся, уже носил ему новости. Английское мыло посреди войны с англичанами говорило само за себя. Граф давал мне понять, что закрытых дверей для него нет, ни на таможне, ни в Опекунском совете.

А чистые руки можно было читать как угодно. Как похвалу лекарю, который приучил больницу мыть руки. Или как совет держать свои руки подальше от чужих дел.

Настя взяла у меня брусок, поднесла его к свече и положила обратно на бархат, держа кончиками пальцев.

Вернуть ящик значило объявить графу войну на пять недель раньше, чем я к ней буду готов. Оставить его у себя значило войти к нему в должники, а должниками, по словам Андрея, граф пользовался лучше всех в столице.

— Вы поедете? — спросила Настя.

Ответ на этот вопрос мог быть только один.

Решение я принял быстро.

— Поеду, — сказал я.

Настя ждала другого ответа, это было видно по тому, как она сжала губы.

— Откажусь, он решит, что я испугался, — продолжал я. — Граф прислал подарок с приглашением, значит, ему от меня что-то нужно. Узнать, что именно, лучше у него за столом, чем потом из его бумаг.

— За одним столом с человеком, который делает солдатских вдов?

— За одним столом лучше видно, чем он ест.

— И чем кормит, — сказала Настя и отодвинула от себя ящик с английским мылом.

Я взял брусок, повертел его на свету и положил обратно. Вернуть подарок значило бросить графу перчатку на пять недель раньше, чем я к этому готов, а оставить его у себя значило войти в должники. Третий путь я нашёл, пока держал его в руке, и он мне понравился.