— Видите, Настасья Петровна, — сказал я. — А вы мне не верили.

— Я вам верила. — Настя закрыла книгу и посмотрела на меня поверх неё. — Я только не верила, что вы станете спать. И ведь не станете.

— Стану, Настасья Петровна, нынче же.

— А папенька всем рассказывает, что одолел гвардейца три на ноль, — сказала Настя. — Хотя вы мне в тот же вечер говорили, что три на два.

— Папенька ваш и Очаков, по его словам, взял почти в одиночку.

Свадьбу Глаши она назначила на январь, сразу после Крещения. В пост и на Святки у нас не венчают. Нефёд согласен был ждать хоть до Пасхи. Вольную Глаше писал Андрей, брат мой, и бумага у него в канцелярии выходила ровной, как по линейке.

От Дарьи Гавриловны пришла записка, и Настя прочла её мне, давясь смехом. Барон после залы проспал десять часов кряду, проснулся голодный, как волк, и потребовал гречневой каши. В четверг он ездил к Ленуару снова и привёз туда трёх отставных полковников. Ездить к Ленуару Дарья Гавриловна ему теперь позволяла, только со мной или с моим листом в кармане.

Ночью, когда дом уснул, я опять сел за сундуки покойного Веженского. Две недели я разбирал их по ночам и наконец перевязал бумаги по подрядам. Покойный принимал для казны кожу и сапожный товар и записывал по каждой партии, сколько пар поступило, по какой цене и сколько из них он забраковал.

Против одного подрядчика пометка «брак» стояла у него из года в год, на половине партий. Фамилия эта мне ничего не говорила, и это меня не успокоило. Честного кожевника, что шьёт нынче сапоги моим рекрутам, после смерти Веженского оттёрли от подрядов, и теперь я хотел знать, кто это сделал и кому эти подряды достались. Разузнать это я решил через Андрея, в понедельник же.

Гришка постучал, когда свеча догорела до половины, и я так и замер с листом в руке.

— Барин, там посыльный, — доложил он шёпотом. — Генерал вас к себе зовёт. Нынче же. И сани за вами прислал.

Первым мне на ум пришёл Константин Павлович Романов, брат государя. На Масленой он обещал сам вести моих рекрутов, а ждать цесаревич не любил.

Посыльный ждал в передней, рослый, в заснеженной шинели, и при моём появлении снял шапку.

— От великого князя? — спросил я.

— Нет. — Посыльный покачал головой. — Генерал не русский.

Меня ждёт генерал, и при этом он не русский. Интересно…

Неужто кто-то из французов оказался в Санкт-Петербурге?

— Кто же тогда меня ждёт? — спросил я.

— Граф Ливен, ваше благородие. — Посыльный помял в руках шапку. — Из остзейских он, по-нашему, стало быть, немец. Сынок у него второй день закатывается, полутора годков, а господин Виллие велел везти вас, хоть бы и с постели.

Генерала этого я однажды видел сам, в Тильзите, у стены рядом с Виллие, хоть разглядывать генералов мне в тот день было некогда.

Христофор Андреевич Ливен ходил в генерал-адъютантах у государя, а про мать его я помнил по обрывкам памяти прежнего Михайлы. Старая графиня вырастила при дворе всех великих княжон, и побаивались её там, по слухам, не меньше иного фельдмаршала. Посыльный, выходит, мерил генерала по крови, и по крови был прав, хотя служил Ливен России всю свою жизнь.

Про жену генерала я помнил из своего века больше, чем положено лекарю с Кирочной. Урождённая Бенкендорф, сестра того самого Бенкендорфа, которого в моё время проходили в школе рядом с Пушкиным, и добрым словом его там не поминали.

Наверх я поднялся бегом, и на лестнице меня перехватила Настя со свечой. Голоса в передней разбудили и её.

— Ливены, — сказала она, глядя на мой халат. — Я слышала. Кто у них болен?

— Сын, Настасья Петровна. Полутора лет.

— Тогда не в халате, Михайло Алексеевич. — Настя сунула мне свечу и ушла за сюртуком. — К Ливенам так не ездят.

Ворот мне она застегнула сама, и пальцы её на пуговицах были холодными. Спрашивать, вернусь ли я к утру, Настя не стала, только поправила на мне шарф и отступила к перилам.

— Трубка при вас? — спросила она.

— В кармане, — ответил я и похлопал по сюртуку, где лежала трубка Шамшева, две половины на винте.

Сани ждали у ворот, посыльный подсел на облучок к кучеру, и мы понеслись по спящей Литейной так, что полозья визжали на поворотах, а снег сёк мне щёки.

— Лейб-медик у них был? — крикнул я посыльному в спину.

— Были, ваше благородие, к вечеру. Посидели да уехали.

— А кашель у мальчика есть?

— Кашлять не кашляет. — Посыльный обернулся ко мне. — Вскрикнет, посинеет, и дух из него вон. Потом опять задышит. Нянька сказывала, за день раз шесть так было.

Словом «закатывается» у нас зовут и злой детский крик, когда ребёнок заходится и на миг перестаёт дышать. Матерей такое пугает до полусмерти, а проходит само, и это я держал в уме первым. Круп я отложил сразу, лающий его кашель посыльный бы не упустил. Проглоченная вещь душит разом и держит, пока её не достанут. Здесь же припадки шли один за другим, с передышками.

Только мальчику было полтора года, на дворе стоял конец ноября, и солнце в Петербурге с самого Покрова показывалось мне считаные разы. Барских детей в такую пору, я знал, держат в жарко натопленных детских за двойными рамами. Подозрение у меня появилось ещё в санях, но лечить я привык ребёнка, которого вижу сам.

А ошибиться в доме Ливенов мне было никак нельзя. К обеду об этом знал бы весь дворец, а с дворцом и государь, который на Покров спрашивал меня про двадцать рекрутов Виллие.

Значит, смотреть буду вдвое внимательней.

Дом спал, и светились в нём одни окна второго этажа. Лакей с подсвечником провёл меня по лестнице, и уже на площадке мне в нос ударил запах бобровой струи, мускусный, с дёгтем, каким пахнет в аптеке ящик с успокоительными каплями.

В детской было натоплено так, что у меня сразу взмокла спина. На столе за задёрнутыми шторами горело с полдюжины свечей, у дверей шептались две горничные.

Нянька в тёмном платке, немолодая и круглая, сидела у кроватки и держала на коленях мальчика в длинной рубашке, а на икрах белели горчичники. На табурете у её колен стояла кружка с водой, где плавали восковые катышки. Болезнь ему, как я сообразил, уже пытались вытравить народными методами, которые, очевидно, не работают.

Над ними стояла мать генерала, прямая, в чёрном платье и кружевном чепце. У окна, сцепив пальцы на коленях, сидела совсем молоденькая женщина с бледным лицом, и угадать в ней мать мальчика мне было нетрудно. Сам генерал, высокий и худой, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, хотя шёл уже первый час ночи, шагнул ко мне от печки.

— Салтыков? — Он коротко кивнул. — Я помню вас по Тильзиту. Лейб-медик уехал от нас ни с чем, тогда я послал к Виллие, и он назвал вас.

— К вашим услугам, граф. — Я поклонился. — Когда был последний припадок?

— С полчаса назад, — ответила за него старая графиня. Русские слова она выговаривала с немецкой отчётливостью, по одному. — Лейб-медик был у нас в девятом часу. Вот его записка, извольте.

Записку я развернул у свечи. Писана она была по-латыни, и первая строка в ней гласила «Asthma Millari». Так в здешних книгах звали детское удушье, которое лет сорок назад описал шотландский лекарь Миллар. Подметил он всё верно, только откуда оно берётся, не знал ни он сам, ни те, кто по нему лечил.

Дальше план лечения в этом веке был прост. Особый секрет бобров, которым эти животные метят территорию. Тут его зовут бобровой струёй. Затем горчичники к икрам, тёплая ванна, а при новых припадках пиявки к вискам, и пиявки мне не понравились сильнее всего.

— Позвольте мне начать с тишины, граф, — сказал я. — Горничных прошу выйти, свечей оставить две, а форточку приоткрыть. И горчичники снять, а пиявок не ставить ни нынче, ни после. Крови у него и так немного.

— Вы его застудите, — отрезала старуха и прижала ладонь под грудью.

— Его душит всякий крик, сударыня. А кричит он от горчицы и от жары, да и людей над ним стоит многовато. Мне сперва нужно, чтобы он перестал кричать.