Агафон, мужик лет сорока, переминался у порога и всё прятал за спину обожжённые руки. Жара у него не было, язык чистый, кашля тоже. Ногти он перед дорогой выскоблил добела. Руки его я рассмотрел внимательней всего. В старых ожогах, как у всякого, кто полжизни простоял у плиты, они ничем не болели и не гноились.

— Чем ты людей кормишь, Агафон? — спросил я.

— Пост, барин. Щи кислые, кашу да горох. Барыне особо, пресное, как вы велели.

— А щи в чём варишь?

— В котле. Котёл большой, медный, его к посту с чердака снесли. Людей у барыни сорок душ, в горшках на всех не наваришь.

— Когда его лудили?

Повар поднял на меня глаза.

— Не знаю, барин. Я у барыни третью неделю.

Картина сложилась у меня сразу. Сорок душ, кислые щи каждый день и медный котёл, который невесть сколько пролежал на чердаке. Полуда на таком котле стирается за пару постов. Кислая капуста ест голую медь и тянет её в варево, а зелёный налёт с меди, ярь-медянку, в этом веке знал всякий аптекарь, и ядом она считалась недаром.

Повара, стало быть, винили зря. Смотреть надо было котёл.

Хотяинцева приняла нас в гостиной и, выслушав меня, долго молчала.

— На кухню? — переспросила она наконец. — Сударь, я сама туда не хожу.

— Тогда пойдёмте вместе, Анна Гавриловна. Поглядите, чем кормят ваших людей.

Я ждал, что она откажется. Фрейлина подумала, поправила на плечах шаль и пошла к чёрной лестнице. Вниз я свёл её под руку, с передышкой на площадке, а за нами поспешила ключница, дородная баба в чепце.

Котёл занимал полплиты, огромный, вёдер на шесть, и щи в нём допревали с утра. Я велел вычерпать его и поднести свечу. Изнутри полуда сошла пятнами, и сквозь серое олово проступала красная медь, а по краю, там, где щи простояли ночь, лёг зелёный налёт. Я поскрёб его ножом и показал хозяйке лезвие.

— Вот ваша напасть, сударыня. Из этого котла у вас едят сорок душ. Кислое ест медь там, где сошло олово, а зелень эта ядовитая. Люди ваши хлебали её со щами шестой день.

— Сорок, — повторила Хотяинцева и оглядела закопчённые своды и длинный стол с мисками. — А я, признаться, и не знала, что их у меня столько.

Ключница ахнула и всплеснула руками.

— Да ведь прежний-то повар котёл перед каждым постом лудить возил! — вспомнила она. — А этот новый откуда ж знал? Ему никто и не сказывал!

Злого умысла не было ни в ком. Больным я велел давать молоко и по два яичных белка утром и вечером и поить их кипячёной водой.

— В пост-то молоко? — ахнула ключница.

— Хворым пост не указ, — ответил я. — Болящим и церковь послабление даёт.

Щи на сегодня вылили в снег. До новой полуды кислое варили в глиняных горшках, хоть в три захода, а впредь я велел в меди ничего на ночь не оставлять и лудить котёл перед всяким постом.

За Евсеем Миронычем, нашим лудильщиком с Охты, я послал Гришку прямо с кухни. Старик приехал к вечеру, постучал по котлу костяшкой и подержал кулак на меди.

— С весны его не лудили, барыня, да и тогда положили жидко, в один слой, — просипел он. — В руку отдаёт, слышно. Полуду я вам такую положу, что внукам хватит.

На правое ухо Мироныч был глух и медь слушал рукой, как я слушаю грудь трубкой. Ошибался он редко.

Агафону Хотяинцева протянула рубль.

— Возьми, — сказала она, глядя мимо него. — И ступай к своим щам. Горшки тебе ключница выдаст.

Перед поваром фрейлина извиняться не стала: рубль заменил ей все слова. Напоследок я объяснил Агафону, как варить пресное, чтобы барыня не тосковала по соли. Заменить её можно кислым и острым, клюквой да хреном.

— Только кислое теперь в глиняном, — прибавил я, и Агафон впервые за весь день улыбнулся.

В гостиной Анна Гавриловна велела подать чаю, и тут я заговорил первым.

— Котлов у ваших знакомых не меньше вашего, сударыня, и поваров они нанимают так же, как вы. Дайте мне их адреса. Мои ученики осмотрят и кухни, и людей, а записки подпишу я.

Хотяинцева взяла со столика лист и принялась писать, не глядя на меня.

— Вот вам двенадцать домов, — сказала она. — Плачу за все вперёд, а с хозяек спрошу сама. Мне так проще, сударь, чем уговаривать каждую.

Двенадцать домов с котлами мне одному было не обойти. Зато у меня была школа. Первым я решил отрядить Елизара, своего пожилого ученика, у которого дома четверо по лавкам. Служил он теперь при больничной карете и считал каждую копейку.

Лист для осмотра я набросал в тот же вечер, на одну страницу. Сверху шёл человек, от жара до чистоты рук, а снизу кухня, от полуды до того, в чём стоит кислое. Подпись под ним ставил я, ходил по домам Елизар, а плату мы делили на три части. Две брал Елизар, одну я, за подпись.

«Профосмотр», который я изобрёл на собственных именинах почти в шутку, начинал кормить мою школу. А заодно и платить мой долг за дом.

На Введение, Богородичный праздник, я с утра отстоял обедню в полковом соборе и прямо оттуда пошёл в Мариинскую. Весы стояли у меня в мужской палате четвёртый день.

Фома Игнатьевич, наш смотритель, проникся к ним мгновенно. В первый же вечер он велел втащить на помост мешок крупы от подрядчика и недосчитался в нём четырёх фунтов. Сбережённое на крупе он тут же пустил на вторые весы и заказал их Шамшеву сам, через меня.

— Таких весов ни в Обуховской нету, ни в военном госпитале, — объявил он мне, сияя. — Нигде в столице нету, только у нас.

Зосима сиделки взвешивали каждое утро, до завтрака и в одной рубахе. За три дня он ушёл на пять фунтов, ноги стали тоньше, и спал он теперь на двух подушках. Первые два утра вес его в лист у койки вписывал я сам.

На третье утро Зосим, отставной писарь, отобрал у сиделки перо и стал вести мой лист сам. Почерк у него оказался писарский, с завитушками, и против каждого утра красовалась теперь цифра, обведённая рамкой. Над листом он сидел дольше, чем над завтраком.

Наперстянку я ему убавил. Воды в нём становилось меньше, а капли оставались прежними, и бить по сердцу они начали бы сильнее.

Интереснее Зосима оказался Пимен, отставной будочник с соседней койки. Лёг он к нам с кашлем, ноги у него не пухли, одышки не было, и на помост я ставил его так, для порядка. Только Пимен каждое утро прибавлял по фунту с лишним, хотя ел, по словам сиделки, как воробей.

Слушал я его новой трубкой. Шамшев прислал её мне накануне: две половины на винте и медная муфта посредине. В кармане сюртука она лежала теперь вместо старой. Когда Пимена клали к нам, внизу спины у него было чисто, я слушал сам. Нынче там тихо потрескивало. Вода копилась исподволь и до ног ещё не дошла. Весы сказали мне о ней на три дня раньше трубки.

— Это что ж, барин, во мне вода? — Пимен недоверчиво покосился на помост. — Я ж её столько не пил.

— Её не пьют, Пимен. Её сердце не гонит, вот она и копится.

Пимену я назначил пресный горшок и малую меру капель, и сиделка, ворча, переписала его фамилию в мой лист.

Мейер, узнав про Пимена, присвистнул, что за ним водилось нечасто.

— Голубчик, а ведь весы его раньше трубки поймали.

— Раньше, Карл Фёдорович.

— Тогда вторые весы, что смотритель заказал, я забираю к себе в женскую, — сказал он. — Пусть Фома Игнатьевич хвастает ими перед Обуховской, а взвешивать буду я.

Сердечный режим у меня теперь складывался целиком. Пресный стол, капли по весу, а для тех, кто ещё держится на ногах, шпага по правилам. Собрать его мне удалось за одну неделю, и ради такого стоило не спать ночами.

В субботу Настя разложила передо мной домовую книгу, и на этот раз разговор над ней вышел весёлым.

Хотяинцева прислала за свою кухню свёрток ассигнаций, а за двенадцать домов заплатила вперёд, и сумму Настя перечла вслух, не поверив глазам. Записки при найме спрашивали теперь чуть не в каждом доме на Литейной, и Елизар третий день ходил по кухням с моими листами. С задатком за книгу выходило, что долга перед вдовой Гофман, у которой я купил дом, у меня осталось меньше трети, а до Рождества был ещё целый месяц.