Зала Ленуара помещалась на Мойке, в бывшем каретном сарае, и с порога я понял, что живёт она небогато. Пол был выскоблен добела, на печке в углу сушились перчатки, а по стенам висели рапиры с пуговками на концах, чтобы не поранить, и проволочные маски, частые, как решето.

Сам Ленуар оказался высоким сухим стариком с седой косицей, какие в войсках носили ещё при покойном государе. Навстречу нам он шёл, приволакивая левую ногу, и я сразу увидел, как он это делает. Вес старик держал на правой, а левую ставил на носок, чтобы не тревожить бедро, и стойка его от этого стала узкой, удобной для обороны.

Барона он обнял по-солдатски, с размаху, и долго хлопал по спине.

— Так это и есть ваш лекарь, Пьер? — спросил он, разглядывая меня. По-русски Ленуар говорил чисто, только «р» выговаривал горлом, на французский лад. — Лекари у меня в зале бывают только после дуэлей.

— Нынче я приехал, как на дуэль, мсье, — ответил я. — Так оно дешевле выходит.

Ленуар засмеялся, и барон засмеялся вслед за ним, довольный, что я не ударил лицом в грязь. Учеников у старика, как шепнул мне барон, пока снимал шубу, осталась едва половина. Молодые гвардейцы ходили теперь к итальянцу на Невский, у которого и зала с зеркалами, и сам он моложе на тридцать лет.

Разминку барон принял как личную обиду, но Ленуар неожиданно встал на мою сторону.

— В старой школе тоже разминались, Пьер, — сказал он. — Это вы, русские, лезете в драку прямо с мороза.

Сперва Ленуар взялся за меня. Поставил в стойку, вывернул мне кисть, отодвинул носком сапога заднюю ногу и долго смотрел, как я держу рапиру.

— Рука у вас верная, мсье, — вынес он приговор. — А ноги ничего не знают.

Ноги мои и вправду знали только палату и операционный стол, где стоят прямо и не двигаются часами. Спорить с этим было нечего, и я отдал рапиру барону.

— En garde! — скомандовал Ленуар, что по-французски значило «к бою».

Фехтовали старики медленно, почти лениво, и я засмотрелся. Клинки сходились, звякали и расходились, и ни один из них не делал лишнего шага. Мой тесть так и стоял боком на одном месте. Ленуар кружил вокруг него на здоровой ноге и всякий раз натыкался на его рапиру.

— Пётр Кузьмич, а кто под Очаковом первым в ров полез? — спросил я посреди схватки.

— Я! — Барон отбил клинок и даже не задохнулся. — А этот француз за мной, и ещё кричал, что по уставу первым положено ему!

На третьей минуте я поднял руку. Барон, к моему удивлению, опустил рапиру сам и пошёл к лавке у печки, отдуваясь. Такой покорности я не видал от него за все два года.

Подпоручик Звягин, румяный юнец в мундире Семёновского полка, явился на урок, когда барон пил воду. С порога, стягивая перчатки, он оглядел нашу компанию, а меня удостоил отдельного взгляда.

— Мсье Ленуар, у вас нынче инвалидный дом? — громко спросил он. — Хромой учитель, старик в отставке, и лекарь при них, как я погляжу.

Барон начал подниматься с лавки, и жила на виске налилась так, что я испугался за неё больше, чем за всё остальное.

— Инвалидный, говоришь? — Барон снял со стойки рапиру. — А ну, подпоручик, до трёх уколов. Поглядим, кто тут инвалид.

— Помилуйте, барон. — Звягин усмехнулся. — Я со стариками не дерусь.

— Струсил?

Запрещать при мальчишке я не стал. Унижение ударило бы по сердцу барона сильнее любого укола, это я помнил по прежним его вспышкам. Я шагнул между ними.

— Будет вам схватка, — сказал я. — Только условия ставлю я, как лекарь. Барон стоит на месте и выпадов не делает. Вы, подпоручик, нападайте сколько угодно. Между уколами барон отвечает мне вслух. Бьётесь до трёх уколов и ни одним больше, кто бы ни просил.

— Стоять на месте? — Звягин засмеялся и натянул маску. — Да я его за минуту истыкаю.

Пока он возился с завязками, я разглядел его как следует. Плечи у подпоручика были широкие, а дышал он ртом, часто, хотя ещё и не начинал. Такой, по моему опыту, выдыхается раньше, чем успевает понять, что проигрывает.

— Стоять на месте и есть старая школа, подпоручик, — сказал Ленуар. — Сейчас вы её увидите.

Звягин налетел на барона, как молодой петух, и в первую же минуту достал его в плечо. Барон даже не шелохнулся. Стоял он вполоборота, узко, так же, как когда-то ставил меня за конюшней, и ходила одна его кисть.

— Как зовут мою жену? — спросил я.

— Настасьей Петровной её зовут, и не морочь мне голову! — огрызнулся барон, не сводя глаз с противника.

Я аж рассмеялся. Почему-то другой вопрос в моей голове в этот момент не возник, но поддерживать беседу с бароном было необходимо. Таковы условия.

Второй выпад Звягина он отвёл на полвершка и ответил ему уколом в грудь, так коротко, что я едва заметил движение. Третий выпад кончился тем же. Звягин побагровел, бросился в четвёртый раз и сравнял счёт, задев барона под рёбра.

— А до Клыковки ближе просёлком или трактом? — спросил я.

— Просёлком, что бы там твой батюшка ни говорил! — выдохнул барон.

Про этот просёлок они с моим отцом спорили третий год, и ответ меня почти успокоил. Звягин к этому времени, я видел, дышал, как загнанный, и пот капал из-под маски на нагрудник. Тесть мой стоял, как стоял, только щёки разгорелись.

Слова он теперь отдавал с передышкой, и я уже набрал воздуху, чтобы остановить бой. Только барон опередил меня. На пятом выпаде Звягина старый вояка даже отбивать не стал. Он чуть повернул кисть, и пуговка его рапиры упёрлась Звягину прямо в середину нагрудника.

— Три! — объявил Ленуар.

— Ещё один, — прохрипел барон.

— Третий укол был последний, мы так уговорились, — ответил я, не повышая голоса.

Барон посмотрел на меня, потом на свою рапиру, и опустил её. Звягин стянул маску. Лицо у него было мокрое и красное, и смеяться он больше не пытался.

— Виноват, барон, — выговорил он и поклонился сперва ему, а потом Ленуару. — И вы, мсье, простите. Про инвалидов я сказал зря.

Пока барон сидел у печки и отдувался, я отвёл Ленуара в сторону. Дышал барон часто, только говорил целыми фразами и даже ругал итальянца на Невском, и за него я был покоен. Думал я теперь о другом.

— Молодёжь у вас ушла к итальянцу, мсье, — сказал я. — А стариков, которым лекари велели лежать на диване, в Петербурге хоть отбавляй. Учите их.

— Стариков? — Ленуар поднял седые брови. — Они развалятся у меня на полу.

— Не развалятся, если по правилам. Разминка, три минуты стоять на месте, и кто замолчал, тот садится. На каждого я напишу лист, сколько ему можно.

Ленуар долго смотрел на меня, потом на барона.

— Пьер говорил мне, что зять у него сумасшедший, — сказал он наконец. — Только не говорил, что сумасшедший дельный.

— Полдюжины полковников я тебе к четвергу приведу, Огюст! — крикнул от печки барон, который всё слышал. — У всех подагра, и жёны у всех злые!

Прощаясь, Ленуар опять заковылял к двери на носке, и я не утерпел.

— Возьмите трость, мсье, — сказал я. — В правую руку, против больного бедра. Ходить станет вдвое легче.

— Трость? Учителю фехтования? — Ленуар оскорблённо выпрямился, потом подумал и усмехнулся. — Ученики решат, что я совсем состарился. Хотя теперь, с вашими стариками, может, и пускай решают.

Выходило, что шпага лечит не хуже наперстянки, если отмерять её с умом. Барона я теперь буду лечить шпагой, и, судя по всему, не его одного!

Повара своего Хотяинцева прислала ко мне в среду, как и грозилась на моих именинах. Анна Гавриловна, та самая фрейлина, у которой пятеро лекарей находили чахотку, а я услышал больное сердце, сидела теперь у меня на пресном столе и требовала записку на всякого, кого брала в дом.

К повару было приложено письмецо, писанное крупным решительным почерком.

«С первого дня поста у меня полдома мается животами. Повар новый. Освидетельствуйте его, сударь, не от него ли эта напасть. А. Х.»

Филиппов пост, что перед Рождеством, начинается у нас пятнадцатого ноября, и маялись, как я сосчитал, уже шестой день.