Государь ждал ответа, и вся застава ждала его вместе с ним. А я впервые в жизни не знал, какое из двух слов стоит сказать.

Ведь от слова моего зависели судьбы.

В том числе и моя.

— Нет, государь, — ответил я. — Проказы у графа нет.

Выбрал я правду раньше, чем успел досказать себе все доводы, и тут же понял, что одной её мне мало. Правда о руке спасала графу место. Только была у меня и вторая правда, о другой руке, той, что носила деньги Сысоеву, и сказать её следовало сейчас, пока на графа смотрела вся застава.

Цесаревич, всё ещё сжимавший в кулаке разорванную перчатку, обернулся ко мне.

— Почём вы знаете, лекарь? Вы его и пальцем не тронули!

— Сейчас трону, ваше высочество.

Граф стоял там же, где его оставил цесаревич, и толпа вокруг расступилась так широко, что между нами легло пустое место шагов в десять. Прошёл я его под взглядами всей заставы и взял графскую кисть своей голой ладонью. На помосте кто-то ахнул. Рука у графа была горячая и шершавая, и пальцы его в моих дрогнули один раз и замерли.

— Ланцет у меня, граф, как вы и слышали, всегда при себе. Потерпите.

Краем ланцета я поскрёб самую толстую бляшку на тыльной стороне кисти. С неё посыпалась белая стружка, какая сыплется с восковой свечи, если провести по ней ногтем, и под стружкой открылась блестящая плёнка. Я поскрёб ещё раз, и на розовой коже проступили красные точки, мелкие, с маковое зерно. Граф дёрнул щекой.

— Больно, граф?

— Больно, — процедил он.

Руку его я поднял так, чтобы её видел государь, и повернулся к шатру.

— Проказа мертвит кожу, государь, и прокажённый не чует ни иглы, ни огня. У графа кожа живая и болит, как у всякого из нас. Так, стружкой, сыплется один чешуйчатый лишай. Давний он у графа, и пристать не может ни к вам, ни к дамам на помосте.

Псориаз, назвал бы я эту хворь в своём веке. Вылечить его до конца не сумеют и через двести лет, зато от него не умирают и им не заражаются.

— Позвольте, государь. — Виллие вышел из-за его плеча.

Осмотрел он графскую руку у меня в ладони, не дотрагиваясь до неё, взглянул на ногти в мелких ямках и выпрямился.

— Ручаюсь своим именем, государь, лекарь прав.

Над заставой выдохнули разом, и Хотяинцева на помосте нагнулась наконец за своей книжкой. Государь кивнул мне, и только теперь, вблизи, я разглядел, какие у него красные веки. Спал он, по всему было видно, худо, и не первую ночь.

— Благодарю вас, Салтыков.

Цесаревич сунул графу его рваную перчатку.

— Держите, граф. Лишай так лишай.

Граф натянул её молча, и лицо его не дрогнуло. Кому обязан своей рукой, он забудет к Фоминой, а помнить станет одно, при ком её показали, и отпускать его так я не собирался.

— Рука у графа чистая, государь, — продолжал я громко. — А деньги Сысоеву носила другая рука, и она тоже здесь.

Карета графа ждала у края толпы, и на запятках у неё торчали два лакея в гранатовом сукне. Левого, длиннолицего, с родимым пятном в пятак на щеке, я узнал ещё тогда, когда Сысоев ткнул пальцем через плечо. В январе этот самый человек поставил мне на стол ящик красного дерева с английским мылом, и пятно его я разглядел в двух шагах, при свечах.

— Вот этот, с пятном, привёз мне зимой от графа мыло с карточкой. Сысоев, он?

Сысоев, которого всё ещё держали под руки адъютанты Аракчеева, вытянул шею.

— Он, ваше благородие! Он деньги и давал, перед Богом клянусь!

— Подлец, которого взяли с поличным, покажет на кого угодно, — проговорил граф, не повышая голоса.

Тут из-за помоста, где он стоял провожатым при Насте, вышел мой Пантелей.

— Ипат это, государь! — Голосом, которым старик объявлял у меня в передней гостей, он перекрыл всю заставу. — Ипат, выездной лакей графский! Двадцать лет он у графа по особым поручениям ездит, а я его ещё казачком помню!

Палец, которым Пантелей показывал на запятки, почти не дрожал, и я знал отчего. Дробь в кожаном обшлаге, который сшила ему Настя, тянула руку книзу, и рука держалась.

— Бывший мой холоп, государь. — Граф даже не взглянул на старика. — Обижен на меня за кожевню.

— Вольный человек, граф, — ответил я. — С Пасхи. А вольному свидетельствовать никакой указ не запрещает.

Граф впервые за этот день посмотрел на Пантелея, потом на меня, и я понял, что своё «любопытно» он держит сейчас за зубами с трудом. Старика он продал мне сам, за двести рублей, при Хотяинцевой и при Сабурове, и сам же назначил цену человеку, который теперь показывал на его лакея.

— Взять, — сказал Аракчеев.

Двое адъютантов пошли к карете. Лакей с пятном соскочил с запяток и замер у колеса, и я видел, как он ищет глазами хозяина.

— Ежели мой человек брал моим именем деньги для своих дел, пусть отвечает сам, — произнёс граф. — Ступай, Ипат. Ты больше не мой.

Этими самыми словами он отпустил при мне за обедом Пантелея. Так однажды граф сдаст и Пестерева, и всякого, кто носит за него грязь, сдаст первым, раньше, чем его об этом попросят.

— Ваших людей, граф, я теперь допрошу всех, — бросил Аракчеев и, не дожидаясь ответа, вернулся к государю.

Граф поклонился ему в спину и направился к своей карете. На полпути он остановился и подождал меня.

— Вы спасли мне нынче руку и отняли у меня человека, Михаил Алексеевич. — Говорил он так тихо, что не слышал никто, кроме меня. — Любопытно.

— Сегодня я дважды сказал о вас правду, граф, — ответил я так же тихо. — Что рука у вас чистая и что грязная. Скажу и в третий раз, ежели с кем-нибудь из моих или с Мариинской что-нибудь случится. Аракчеев ваши подряды читает, а я знаю, на каком листе ему остановиться.

Лист этот, я знал, Андрей нашёл ещё зимой. В палате, в книге за девяносто седьмой год, стояла вольная, которую граф дал своему крепостному Пестереву, и одной этой нитки Аракчееву хватило бы, чтобы дотянуться от подрядчика до его бывшего барина.

— Я своих долгов не забываю, Михаил Алексеевич. Ни одного.

Он сел в карету, и лакей захлопнул за ним дверцу.

Цесаревич догнал меня у шатра и хлопнул по плечу так, что я качнулся.

— А ведь вы его нынче могли утопить, лекарь. Одним словом. Я бы утопил.

— Знаю, ваше высочество.

— Чудак вы, — фыркнул цесаревич. — Пошлю ему завтра дюжину перчаток. Пусть хоть за них заплатит из своих.

Хохотал он на всю заставу, и я наконец засмеялся вместе с ним.

В карете Настя долго молчала, глядя в окно на мокрые заборы, потом сняла перчатку и взяла меня за руку, за ту самую, которой я держал графскую кисть. Ноги у меня после сорока вёрст гудели до колен.

— Я думала, у меня сердце встанет, — сказала она. — Вы его голой рукой взяли.

— Лишай не пристаёт, Настасья Петровна.

— Да я не про лишай. — Пальцы её сжали мои. — Одно ваше слово, и графа бы не стало. Отчего вы его не сказали?

— Оттого что через месяц его сказал бы кто-нибудь другой, только наоборот, — ответил я. — Брови у графа целы, кожа чует, бляшки его годами не растут. Взглянул бы на него любой лекарь, хоть тот же Крейтон, государев лейб-медик, и сказал бы, что проказы нет. Лжецом при государе вышел бы тогда я, а с лжецом граф управился бы в неделю.

— А так?

— А так он мой должник, при государе и при всей заставе. Тронет он теперь меня или моих, и всякий скажет, что граф кусает руку, которая его спасла. — Я откинулся на подушки. — Ипата у него забрали, а сам граф к фельдфебелям в казармы не ходит. И своего человека он отдал при всех, едва тот попался. Видели, как Ипат искал его глазами? Видел это и второй его лакей, а к вечеру узнает вся графская людская.

Помолчав, Настя вдруг улыбнулась мне, впервые с той минуты, как цесаревич рванул перчатку.

— Выходит, вы ему руку спасли, а рукавицу отняли.

Рукавицей Андрей звал Пестерева, и Настя, как всегда, запомнила его словечко лучше меня.

Пантелей всю дорогу оглядывался на нас с козел, а у Фонтанки свесился ко мне в окно.