В среду, двадцать девятого апреля, Виллие повёз меня в Зимний дворец. Всю дорогу по набережной он молчал, глядя из окна кареты на Неву, по которой ещё шёл последний ладожский лёд.

Перед кабинетом государя, у окна приёмной, я увидел графа Зарайского с папкой под мышкой. Перчатки на нём были новые, серые, и ждал он, как шепнул мне Виллие, своей очереди к государю, с ответом на аракчеевские вопросы о подрядах.

— Любопытно, Михаил Алексеевич. Государыня Мария Фёдоровна тоже желает вас нынче видеть. Я ей обещал, что вы во дворце. Вдовы мои о вас очень тревожатся.

— Передайте государыне, что приду, — ответил я.

Камер-лакей распахнул двери кабинета и назвал моё имя.

Государь стоял у стола, и веки у него, красные ещё на заставе, за три недели припухли, а под глазами залегли круги, какие я видел только у сиделок после ночи над тяжёлым больным. Рядом с ним держал бумаги Аракчеев, сутулый и длинношеий.

Наставление государь читал при мне стоя, водя пальцем по строкам и чуть щурясь, как щурятся близорукие, а потом обмакнул перо и написал поперёк первого листа «Быть по сему».

— На заставе вы могли сказать «проказа», Салтыков. Граф бы не оправился.

— Мог, государь.

— Отчего же не сказали?

— Оттого что проказы у него нет.

— Так просто мне при дворе отвечают нечасто. — Государь посыпал подпись песком.

Аракчеев доложил при мне, что Сысоев показывает на Ипата, а Ипат молчит третью неделю и молчать, похоже, собирается до Покрова.

В эту минуту отворилась боковая дверь, та, что вела во внутренние покои, и в кабинет вошла государыня Елизавета Алексеевна. Узнал я её сразу, по портретам из своего века, белокурую, с большими светлыми глазами. Только на портретах она улыбалась, а нынче лицо у неё было белым от бессонницы.

На руках у неё плакала девочка лет полутора, в белой рубашке до пят, с мокрыми от слёз кудрями. Плакала она хрипло, с подвыванием, голосом, который сел, как садится он у детей после многих часов крика. За государыней вошёл господин в чёрном, с пузырьком в руке, и Виллие возле меня чуть выпрямился.

— Она зовёт вас, — сказала государыня по-французски, и голос у неё сорвался. — Со мной она больше не засыпает.

Государь шагнул к ней, взял дочь на руки и прижал к плечу. Девочка всхлипнула ещё раз и затихла, уткнувшись ему в воротник, и лицом она была повёрнута ко мне. Тут я увидел её левое ухо.

Ухо стояло торчком, отжатое от головы вперёд и книзу, и складки за ним не было вовсе. Её затянуло припухлостью до самого края тёмного кружка, наклеенного девочке за ухом, и кожа вокруг кружка натянулась и блестела. Кружок этот, понял я, был шпанской мушкой, такие в Петербурге ставят за уши половине младенцев, когда у них режутся зубы. Рукав мундира задел ей ухо, и девочка вскрикнула так, что государыня вздрогнула всем телом.

— Что скажете, Крейтон? — спросил государь, не оборачиваясь.

Лейб-медика Крейтона, сухого и длинного шотландца, я до сих пор видел лишь издали.

— Глазные зубы, государь, — ответил Крейтон по-французски. — Глазные режутся у всех тяжелее прочих. Мушка оттянет жар от головы, а на ночь мы дадим ей капель, и она уснёт.

Мушка жжёт одну кожу, и ухо от неё вперёд не выпирает. Отжимает его гной, который давно стоит под кожей, на самой кости, и у младенцев я на своём веку видел это столько раз, что узнал бы с порога.

Антрит, назвал бы я это там. Кость за ухом у младенца тонкая, в яичную скорлупу, и гной, которому из уха больше некуда деться, проедает её и ищет выхода. Наружу, под кожу, он уже вышел. Следующая дорога у него одна, внутрь, к оболочкам мозга, и тогда счёт пойдёт на часы.

А капли у Крейтона, я не сомневался, были опийные, других на ночь младенцам здесь не дают. Опий у детей гасит дыхание, и уснёт эта девочка нынче крепко, так крепко, что до утра никто не заметит, когда она перестанет просыпаться.

— Лизинька, — шепнула государыня и погладила дочь по мокрым кудрям.

И тогда я вспомнил, откуда знаю эту девочку.

В своём веке я однажды зашёл в Лавру, в ту самую Благовещенскую церковь, где неделю назад Дятлов докладывал Суворову про богадельню. Неподалёку от Суворова там лежали под одинаковыми плитами две маленькие дочери Александра Первого, и экскурсовод, пожилая женщина в вязаной кофте, рассказывала нам, что младшая, Елизавета, не дожила до мая всего одного дня.

Государь, когда лекарь стал утешать его и говорить, что государыня ещё молода, ответил ему, по её словам, одной фразой. «Нет, друг мой, Бог не любит моих детей».

Нынче было двадцать девятое апреля, и до мая этой девочке оставались одни сутки.

Государь, всё ещё держа дочь у плеча, повернулся к внутренней двери, и государыня пошла за ним, шепча девочке что-то по-немецки. Я шагнул следом.

— Государь! Позвольте мне взглянуть на великую княжну.

Говорил я громко, только стоял я у него слева, а левым ухом государь слышал плохо ещё с юности, с гатчинских стрельб. Он не обернулся. Зато Крейтон услышал и, посмотрев на меня долгим взглядом поверх своего пузырька, пропустил государя с государыней в дверь и закрыл её за ними сам, мягко, на хорошо смазанных петлях.

Аракчеев смотрел на меня от стола, и по его лицу я понял, что второй раз рта мне в этом кабинете раскрыть не дадут. Виллие тронул меня за локоть.

— Не здесь, господин Салтыков, — сказал он одними губами. — Великую княжну с зимы лечит Крейтон, и государь верит ему, как себе.

В приёмной нас ждал камер-лакей в красной ливрее с орлами на галуне.

— Её величество государыня императрица Мария Фёдоровна изволит требовать к себе лекаря Салтыкова. Немедля.

Граф Зарайский так и не отошёл от окна и разглаживал на левой руке новую перчатку. Встретив мой взгляд, он чуть наклонил голову, и губы его сложились в слово, которое я узнал бы теперь и через всю Неву.

Вдовствующая государыня приходилась этой девочке бабкой. Одна она во всём дворце могла бы велеть Крейтону пустить меня в детскую, и к ней же который день ездил граф с Фёклиными прыщиками и с моим неведомым ядом. Что она думает теперь о лекаре Салтыкове, угадать мне было нетрудно.

Пузырёк свой Крейтон откроет к ночи, и до этой ночи мне надо было попасть в детскую. А дорога туда шла теперь через графа Зарайского.

Он будет мне мешать.

А даже если я смогу обойти все его помехи, мне предстоит нечто непростое.

Я могу изменить историю и спасти дочь государя. Но если мне это не удастся…

Если я допущу хоть одну ошибку, то смерть девочки повесят на меня.

Что ж… Но решение уже принято. Я обязан рискнуть!

От авторов:

Любезные читатели! Низкий вам поклон за то, что разделяете с нами сию историю и не оставляете героев своим участием. Ваша поддержка для нас — лучшая награда. Продолжение записок господина Салтыкова и развязку нынешнего дела извольте искать по ссылке ниже:

https://author.today/reader/679985/6558932